mahtalcar

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » mahtalcar » О Традиции и традиционалистах » Дочитал до части "Эмиграция"


Дочитал до части "Эмиграция"

Сообщений 1 страница 11 из 11

1

Первая глава конечно же Вена. Австрия не принадлежала к соцлагерю но граничила с Венгрией которая принадлежала. Она была корридором соединявшим СССР и страны соцлагеря с остальной Европой и все эмигрантские самолеты летели через нее.

0

2

Ю. В. Мамлеев. «Воспоминания»
85
Вена
Через два с лишним часа полёта мы с Машей оказались в другом мире. Первые впечатления
были ошеломляющие, тем более мы впервые оказались на Западе. Вена развернулась
перед нами как музей старой Европы. Имперская архитектура, уют маленьких переулков,
и словно дух Средневековья витал здесь. Австрия была нейтральной страной, и складывалось
впечатление, что она какой-то своей частью застыла в XIX веке. Европа за пределами
Австрии, как оказалось, была другой.
Поскольку мы были русскими, то нас принял в свои объятия Толстовский фонд. Толстовский
фонд расположен в Америке, и его задача – заниматься эмигрантами вроде нас (в
основном русскими) – помогать им устроиться и тому подобное. Условия жизни в Вене были
нормальные; конечно, не шикарные, да этого и нелепо было бы ожидать. Мы остановились
в гостинице «Адмирал», расположенной в центре города в старом здании, которых много в
Вене. Там была очаровательная хозяйка-австрийка, было очень уютно, и даже кухня была
– можно было самим готовить себе еду, по-домашнему. В этой же гостинице расположился
приехавший из Петербурга литературовед Леонид Чертков, который за «антисоветскую пр

0

3

опаганду»
отмотал небольшой срок в лагере. Это был образованный, прекрасный человек.
Начали мы со знакомства с Веной. Узрели её прекрасные дворцы, музеи, живопись
эпохи Возрождения (в Вене находится одна из богатейших коллекций европейской живописи);
в общем, у нас получилось живое знакомство с классикой, которую мы знали только
по книгам. Нам понравился этот город с его тихими переулками, уютными кафе, обстановка
которых располагала к беседе и отдыху. Всё вокруг было окутано атмосферой спокойствия
– ни истерики, ни запретов, ни холодной войны.
Наряду с этим у нас состоялось знакомство с нашей белой эмиграцией – с достойными
и образованными людьми, которые ещё были живы. Нас почему-то сразу приняли на самом
высоком уровне, хотя я был не известен как писатель. Я, конечно, говорил, что я гонимый
писатель, но этого всё-таки было недостаточно… Тем не менее русские эмигранты принимали
нас очень тепло.
Одним из прекраснейших людей, с которым нам довелось познакомиться, был Николай
Иванович Раевский. Он, разумеется, был дворянского происхождения. И он был дипломатом,
атташе по культуре во французском посольстве и имел французское гражданство.
Белая эмиграция всегда была ориентирована в сторону Франции; глубокие и крепкие связи
на этой почве установились ещё в XIX веке.
Раевский жил в великолепной квартире, скорее напоминающей музей, и сам, неторопливый,
сосредоточенный, он походил на рефлексирующего русского барина, пожившего,
однако, на Западе и хлебнувшего в своё время немало горя. Он рассказал нам историю своей жизни.
Когда он оказался в Париже, с ним случилось несчастье. По какой-то причине он
порвал с человеком, от которого зависело на тот момент его материальное благополучие,
и, как и многие эмигранты, остался совершенно обездоленным, брошенным в хаос жизни
после Первой Мировой войны, этой страшной бойни. И, не имея ни средств к существованию,
ни крыши над головой, ничего вообще, он в полузабытьи бродил по Парижу и в какойто
момент оказался возле моста через Сену. Видимо, аура этого места привлекла его. Дело
было уже к ночи; он стоял, облокотившись, глядел в воду, и постепенно в нём зрело решение
покончить со всем, броситься в эту мутную реку. И вдруг он увидел человека. Он не придал
этому особого значения, но человек приближался именно к нему и, подойдя, вдруг спросил:
– Вы нуждаетесь в этом? – и вынул из кармана большую пачку денег, как в сказке или
в святочных рассказах Диккенса.

0

4

Ю. В. Мамлеев. «Воспоминания»
86
Николай Раевский, молодой тогда, что-то ответил, развёл руками, а незнакомец улыбнулся
и вручил ему эти деньги. Это была очень большая сумма, и это спасло ему жизнь,
потому что тогда в Европе не было никакого социального страхования, оно появилось только
после Второй мировой войны и Великой депрессии в Америке… и очутиться без квартиры
и без средств к существованию, ночевать на улицах – это было ужасно. Да и потом, никакая
страховка не смогла бы это покрыть.
Но Николай Иванович Раевский не стал терять времени даром, не стал плыть по течению.
Придя в себя, он избрал единственный путь, который был возможен для многих эмигрантов
в то время, – вступил в так называемый Иностранный легион и отправился воевать
в Африку. И вот, пройдя этот нелёгкий путь, он получил французское гражданство. Он
был образован, идеально владел французским языком и в конце концов добился в глазах
французских граждан такого признания, что стал дипломатом – представителем Франции
по культуре. Русский дворянин стал представлять французскую культуру

0

5

6
Николай Раевский, молодой тогда, что-то ответил, развёл руками, а незнакомец улыбнулся
и вручил ему эти деньги. Это была очень большая сумма, и это спасло ему жизнь,
потому что тогда в Европе не было никакого социального страхования, оно появилось только
после Второй мировой войны и Великой депрессии в Америке… и очутиться без квартиры
и без средств к существованию, ночевать на улицах – это было ужасно. Да и потом, никакая
страховка не смогла бы это покрыть.
Но Николай Иванович Раевский не стал терять времени даром, не стал плыть по течению.
Придя в себя, он избрал единственный путь, который был возможен для многих эмигрантов
в то время, – вступил в так называемый Иностранный легион и отправился воевать
в Африку. И вот, пройдя этот нелёгкий путь, он получил французское гражданство. Он
был образован, идеально владел французским языком и в конце концов добился в глазах
французских граждан такого признания, что стал дипломатом – представителем Франции
по культуре. Русский дворянин стал представлять французскую культуру.
Это была одна из самых тёплых и необычных встреч с нашими соотечественниками
за границей.
Потом были встречи с другими представителями русского дворянства – среди них
были две замечательные семьи – Дерюгиных и Разумовских. Семья Разумовских очень
известна в среде эмигрантов, она переехала во Францию ещё во времена Российской империи
и сохранила русскую культуру, язык, сам дух русской жизни. В Австрии есть даже улица
Разумовских. Эти семьи были преданы России и, конечно, русской вере. Маше особенно
понравилось в доме Дерюгиных – он был буквально пронизан духом православия, и ей было
хорошо и интересно с этими людьми.
В Вене был храм Николая Чудотворца, а в эмиграции православная церковь – это русский
светоч; это был символ подлинной, если угодно, невидимой России; той России, которую
мы хранили в наших душах.
Однако не стоит забывать, что мы были всего лишь диссидентами, чей путь лежал в
США. Дело в том, что интуитивно мы хотели попасть во Францию, а не в Америку. Мы были
во французском посольстве, но Франция официально не принимала эмигрантов. Только в
особых случаях. У нас не было никакой зацепки, но тянуло нас, как и многих русских интеллигентов,
именно во Францию. Увы, попасть в эту страну для эмигранта считалось исключительной
удачей.
Но знакомство с австрийскими интеллектуалами состоялось. Первым из них был президент
австрийского ПЕН-клуба, писатель Рейнгард Федерман. Это был очень чуткий и глубокий
человек, человек настоящей европейской культуры, увы, исчезающей. Я представился
ему как писатель самиздата. Он отнёсся ко мне с большим участием. Федерман издавал
литературный журнал Pestsaule, и я сразу же передал ему два своих рассказа. Они были
мгновенно переведены на немецкий язык и вызвали бурю восторгов даже среди наборщиков.
Федерман оценил их очень высоко и сразу почувствовал, какого толка я писатель.
Некоторые интеллектуалы уговаривали нас остаться в Австрии; теоретически это было возможно,
однако эти предложения были некоторой неожиданностью для нас, поскольку мы
уже серьёзно настроились на США.
Федерман часто приглашал нас в гости. Маша, кстати, владела немецким языком (это
был её школьный язык), и поэтому нам было легко общаться не только с Федерманом, но
и с людьми на улицах. У нас быстро установились не только литературные, но и тёплые
отношения с президентом австрийского ПЕН-клуба. Два упомянутых рассказа – это была
моя первая настоящая публикация. На немецком. В Союзе был только самиздат. Но самиздат
самиздатом, а публикация – это фиксация творчества на социальном уровне, так что я был
очень доволен и благодарен Федерману, и настроение у нас с Машей в Вене было весьма
приподнятое. И кроме того, были прогулки по великим музеям, дворцам, и куча знакомых

0

6

– местные русские, австрийцы… А ещё был литературовед Чертков, которому я показывал
свои рукописи. Он в них очень углублялся.
Почти одновременно с нами в Вену прилетел Эдик Лимонов вместе со своей очаровательной
Леночкой. Мы дружили, но проживали в разных гостиницах. Лимонов тогда был
ещё поэтом – то есть о какой-то революционной борьбе пока речи не шло. Леночка его дружила
с Машей, они прекрасно общались и ходили вместе по магазинам. Мы с Лимоновым
сидели по кафешкам, пили австрийское пиво с венскими сосисками и тоже прекрасно общались.
В общем, жизнь была многослойная.
Но с Лимоновым, к сожалению, пришлось временно расставаться, потому что они с
Леночкой полетели в Америку через Рим. Надо сказать, что все мы провели в Вене почти
полгода, и пока тянулось оформление, туда-сюда, как говорится, наши пути немного разошлись
– чета Лимоновых отправилась в Рим, чтобы оттуда лететь в Америку, литературовед
Чертков принял решение остаться в Вене, потому что Венский университет пригласил
его на должность преподавателя русской литературы. Он решил не испытывать судьбу и
остаться в тихой гавани Вены, вне мировых бурь и истерии мира сего, охватившей весь XX
век. Кажется, он нашёл своё место.
Наши контакты с белой эмиграцией продолжались; они продолжались и впоследствии,

0

7

в Соединённых Штатах, во Франции, и надо сказать, что это было очень волнующее и интересное
явление. Мы восхищались этими людьми. Они же к нам относились иногда даже
настороженно… В общем, по-разному; это зависело от людей. Но их настороженность была
связана с тем, что они не были уверены, полностью ли мы свободны от советского мышления,
от советских стереотипов. Но с нами-то было всё в порядке; мы с Машей, ещё живя в
Союзе, были совершенно свободны от штампов советской идеологии. Некоторые истории
из жизни белой эмиграции задели нас за живое. Раевский, например, рассказывал такой случай:
будучи ещё молодым, он вместе со своими соотечественниками, тоже молодыми эмигрантами,
сидел в каком-то парижском кафе. Уже собираясь уходить, они зашли в туалет, и
там Раевский увидел пожилую женщину, моющую пол. Раевский подошёл к ней и поцеловал
ей руку. Молодые люди из его компании были чрезвычайно удивлены: «Ну, знаете ли…
вы… это уж слишком. Ваш жест слишком экстравагантен», на что Раевский ответил: «А вы
знаете, кто она? Это графиня такая-то».
Проведя полгода в Вене, мы в неё влюбились. Влюбились в её тишину, в её уют, в
её ауру XIX столетия… Но так или иначе, пора было в путь, и, вообще говоря, нам всётаки
хотелось жить жизнью не XIX, а XX века – этими бурями, этим безумием его; мы жаждали
окунуться в сугубо современный ритм жизни. Это гарантированно можно было сделать
в Соединённых Штатах, но, кроме того, и в Европе – единственно, только в центральной, например, в Германии или во Франции. Однако наш путь лежал в мировой финансовый
центр – Нью-Йорк.

0

8

Америка
Зимой 1974-го, буквально накануне Нового года, мы, пройдя все необходимые проверки,
на огромном самолёте вылетели в Соединённые Штаты Америки. Полёт продолжался
часов девять; он был довольно нудный, утомительный. Настроение у нас с Машей было
неплохое, но чувствовалось какое-то напряжение. Мне запомнилась картина: по просторному
салону авиалайнера мимо нас туда-сюда ходил американский пастор. Это был толстый
весёлый мужик с крайне светскими ухватками. Он непрестанно улыбался, и, проходя мимо
сидящих, хлопал всех по плечу и при этом хохотал. Хлопок достался и мне. Маша, помню,
возмутилась чрезмерно весёлым настроением этого духовного лица. В глазках пастора играл
задорный огонёк. А огромный самолёт летел через океан. Тут мне вспомнилось одно пророчество.
Это было, если не ошибаюсь, пророчество из Индии, написанное на санскрите
задолго до Рождества Христова. Оно гласило, что придёт время, когда люди будут летать на
железных птицах, но дела их будут злы, и они отойдут от веры. Я подумал, что это пророчество
попало в точку, особенно если иметь в виду ситуацию современного мира.
Хоть и нудно, но скоро прошли эти девять часов, и наш самолёт приземлился в Соединённых
Штатах Америки. Лимонов прибыл туда, в Нью-Йорк, почти в одно время с нами.

0

9

Итак, началась наша американская жизнь. Эдик Лимонов довольно активно взялся за
нашу литературную реализацию, но проблема была в том, что в Америке о нас никто не
слышал, даже о Лимонове, хотя он был более активен. Конечно, профессора славистики
знали о нас, но… В общем, мы оказались в мире, который надо было завоёвывать.

0

10

На что нам нужно было обратить внимание? На возможность разослать по университетам
свои резюме – обычный ход для получения работы. Мы с Эдиком Лимоновым имели
возможность работать в университетах по своему статусу. Резюме мы разослали огромное
количество. Теперь оставалось ждать. И тут подвернулись облегчающие моменты. Пришло
письмо из Австрии от Федермана, в котором он писал, обращаясь к американскому
ПЕНклубу, что Мамлеев – очень талантливый писатель из России и что его уже перевели
на немецкий язык… Это письмо было мощной рекомендацией, поскольку Федерман был
известным и уважаемым в литературных кругах Запада человеком. Американский ПЕН-клуб
принял меня. У Эдика такой рекомендации не было, учитывая, что перевод стихов – дело
почти невозможное. Таким образом, мы пошли разными путями: я – через ПЕН-клуб и университеты,
а Эдик – сразу к Иосифу Бродскому

0

11

Ну наконец-то то чего я ждал!
"Историю Лимонова, известную, в частности, по его книге «Это я, Эдичка», я пересказывать
не собираюсь. Но если вкратце, то суть заключалась в том, что он написал для
газеты неполиткорректную статью и принципиально не захотел её переделывать. В результате
он лишился работы, а через некоторое время от него ушла Лена, и это было для него
самым тяжёлым потрясением. Но, повторяю, всё это описано в его книге, и я больше не хочу
касаться этой темы."

0


Вы здесь » mahtalcar » О Традиции и традиционалистах » Дочитал до части "Эмиграция"


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC