mahtalcar

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » mahtalcar » О Традиции и традиционалистах » Инаугурационная речь К.С. Льюиса о Традиции и Модерне


Инаугурационная речь К.С. Льюиса о Традиции и Модерне

Сообщений 1 страница 30 из 123

1

Клайв Стейплз Льюис

De Descriptione Temporum
Инаугурационная речь при занятии кафедры литературы Средних веков и Возрождения Кембриджского университета (1954).

Quotus quisque reliquus qui rem publicam vidisset?
Tacitus

Выступая с этой недавно созданной кафедры, я оказываюсь избавлен от одной неловкости, чтобы тут же столкнуться с другой. У меня нет выдающихся предшественников, сравнения с которыми я мог бы страшиться; но, с другой стороны, я должен приложить немало сил, чтобы (как говорят актеры) «создать образ». Ответственность очень велика. Если я не справлюсь, университет может пожалеть не только о выборе моей кандидатуры — ошибка, которую, в самом худшем случае, уврачует лучший из лекарей — но даже, а это куда важнее, о создании самой кафедры. Поэтому я решил, что лучше всего сразу взять быка за рога и посвятить эту лекцию посильным объяснениям того, как я вижу свою задачу, как понимаю миссию, которую вы мне доверили.

Более всего в этой миссии меня привлекло сочетание «Средние века и Возрождение». Я подумал, что этой формулой университет официально признает перемену, которая совершилась во взглядах историков на моих глазах. О ней очень емко и аккуратно высказался профессор Сезнек, заметив, что «традиционное противопоставление Средних веков и Возрождения становится все менее отчетливым по мере того, как мы их узнаем» [1]. Кое-кто из ученых решится пойти дальше Сезнека в подобного рода утверждениях, но, думаю, очень немногие, решатся с ним поспорить. И если мы подчас не осознаем этой перемены, это не потому, что нас она не коснулась, а потому, что совершалась постепенно и незаметно. Мы чувствуем это особенно отчетливо, вдруг столкнувшись лицом к лицу с прежней точкой зрения в полном ее расцвете. Достаточно, в качестве эксперимента, перечитать первую главу «Раннетюдоровской поэзии» (Early Tudor Poetry) Дж.М. Бердана [2]. Эта книга до сих пор во многих отношениях не потеряла своей актуальности. И все же, читая соответствующий раздел, трудно сдержать улыбку. На редкость беспросветная картина грубости, суеверий, жестокости к детям (причем, среди сказанного есть ряд фактических ошибок) занимает 29 страниц, и на 29-й странице, мы читаем: «Первый луч света в этом мраке — учение Коперника»; как будто новая астрономическая гипотеза и в правду может заставить человека перестать отвешивать детям подзатыльники. Сегодня так никто уже не скажет. Однако старые предрассудки, причем в куда более примитивной форме, до сих пор владеют умами наших нетвердых в вере братьев — если не в Кембридже (будем на это надеяться), то, во всяком случае, в той тьме на Западе, откуда вы лишь недавно меня воззвали. Не далее чем прошлым летом один юный джентльмен, которого я имел честь экзаменовать, описывал Томаса Виатта как «первого человека, выкарабкавшегося на берег из огромного, темного и бурного океана Средних веков» [3]. Любопытное замечание, ибо оно живо рисует, насколько стереотипный образ может ослеплять собственный опыт человека. Едва ли не все средневековые тексты, изучения которых требовала от вышеозначенного юноши учебная программа, на самом деле должны были привести его в регулярный английский парк, где каждая страсть подчинена церемониалу, а каждому нравственному затруднению аккуратно соответствует свое сложное и бескомпромиссное моральное богословие.

Итак, формула «Средние века и Возрождение» позволяет мне надеяться, что университет разделяет мое убеждение, согласно которому барьер между двумя эпохами сильно преувеличен, если вообще не был изобретением гуманистов. Если даже этот вывод чересчур оптимистичен, я мог бы во всяком случае уповать на то, что наше понимание истории становится чуть более гибким. Все демаркационные линии между тем, что мы зовем «периодами» должны стать предметом неустанного пересмотра. Если бы нам удалось обойтись без них вовсе! Как сказал выдающийся кембриджский историк: «В отличие от дат, периоды — не факты. Это концепции, которые мы ретроспективно формируем о событиях прошлого; они помогают направить дискуссию, но часто уводят историческую мысль далеко в сторону» [4]. В действительности, течение времени, как мы видим в нашей жизни (строго говоря, напрямую мы больше нигде с ним не соприкасаемся), лишено разрывов, кроме, быть может, тех «меж днем и днем блаженных перемычек», когда мы спим. Любое изменение всегда неокончательно и всегда бесконечно. Ничто никогда не заканчивается раз и навсегда; закончившись, все в любое мгновение может начаться вновь. (Это одна из сторон жизни, которые удалось передать Ричардсону со столь утомительной точностью.) На свете нет ничего совершенно нового; так или иначе все уже было предвосхищено или подготовлено. Нешвенное и бесформенное постоянство-в-изменчивости — вот принцип нашей жизни. Но, к несчастью, мы, историки, не можем совсем отказаться от периодизации. В истории литературы мы не можем использовать технику, которую госпожа Вулф применила в своих «Волнах». Мы не способны удержать вместе огромные количества деталей, не придавая им того или иного подобия структуры. Еще менее способны мы должным образом распределить учебные занятия или составить список лекций на полгода вперед. Тем самым мы вновь возвращаемся к тому, с чего начали, к периодам. Все разделения будут так или иначе искажать изучаемый нами материал; максимум, на что мы можем рассчитывать, — постараться выбрать те из них, вреда от которых меньше. И поскольку мы все равно обречены так или иначе дробить временной поток, ослабляя акцент на каком-либо одном традиционном разделении, мы, в конце концов, неизбежно усиливаем его на другом.

Именно об этом мне и хотелось бы поговорить. Если мы не полагаем Великий предел между Средними веками и Возрождением, куда же нам тогда его передвинуть? Задавая этот вопрос, я вполне отдаю себе отчет в том, что в самой исследуемой реальности никакого Великого предела не существовало. В истории нет ничего хотя бы отдаленно похожего на береговую линию или водораздел в географии. И если, несмотря на это, я все же считаю, что мой вопрос имеет смысл, то, разумеется, не потому, что вижу в нем нечто большее, чем методологическую ценность, да и то не слишком значительную. И менее всего я хотел бы, чтобы сказанное мной оказалось защищено от энергичной критики и решительного пересмотра. Просто я полагаю, что обсуждение — не худший способ объяснить, каким видится мне решение задачи, которую вы передо мной поставили. Разделавшись с этим, я, во всяком случае, раскрою свои карты, и вы узнаете самое худшее.

Смысл заглавия моей речи теперь ясен. Я позаимствовал его у Исидора Севильского, который назвал так главу в своей «Этимологии» [5]. В этой главе Исидор делит историю, какой он ее знает, на периоды; или, как он выражается, aetates. Я займусь тем же самым. Учитывая то, что мы не полагаем наш великий предел между Средними веками и Возрождением, я рассмотрю и доводы в пользу других разделений, которые были или могут быть высказаны. Но прежде несколько слов предостережения. Я ни в коей мере не пытаюсь примерять на себя роль профессоров Тойнби или Шпенглера. Относительно почти всего, что можно назвать «философией истории», я отчаянный скептик. Я ничего не знаю о будущем; даже о том, будет ли оно. Я не знаю, было ли то, что уже случилось, необходимым или случайным. Я не знаю, какой акт человеческой трагикомедии разыгрывается в настоящий момент, первый или пятый. А значит, не могу судить и о болезнях, которыми мы сейчас болеем, детские они или старческие. Я всего-навсего прикидываю, как нам расположить или систематизировать те факты — до смешного немногочисленные в сравнении с целым, — что сохранило для нас (часто по чистой случайности) прошлое. Я похож не столько на бродящего по лесу ботаника, сколько на даму, срывающую несколько цветов, чтобы поставить букет в гостиной. Таковы, в той или иной степени, и величайшие из историков. Мы не можем по-настоящему войти в лес прошлого; в каком-то смысле, именно это и значит «прошлое».

Первое разделение, которое само собою приходит в голову, пролегает между Античностью и Темными веками — падение Империи, вторжения варваров, крещение Европы. И конечно, никакая революция в исторической мысли не в силах закрыть нам глаза на эти крайне серьезные и весьма разнообразные изменения. Не думайте, будто я хочу приуменьшить их значение. И все же я должен заметить, что со времени, скажем, Гиббона, произошли три события, в свете которых означенный перелом видится нам не столь катастрофическим, как ему.

1. Частичный закат античной образованности и ее новый рассвет в эпоху Возрождения, были для него событиями одинаково уникальными. История не знала равных такой смерти и такому возрождению. Но нам с вами довелось присутствовать при втором закате античной образованности. В наше время то, что было некогда достоянием каждого образованного человека, съежилось до технического инструментария горстки специалистов. На возражение, что это все же не совершенный закат, можно ответить, что совершенного заката не было и в Темные века. На это можно также сказать, что латынь, сохранившаяся как язык культуры в Темные века и сберегшая такие дисциплины, как Право и Риторика, подарила некоторым частям классического наследия куда более долгую и полноценную жизнь в веках, чем то существование, на которое могут рассчитывать академические исследования сегодняшних специалистов. Что же до масштабов и темпов двух этих закатов, если задаться целью отыскать человека, не способного, в отличие от своего отца, читать Вергилия в оригинале, скорее всего, его куда легче будет отыскать в XX веке, нежели в V.

2. Гиббону перемена, свершившаяся в литературе от Вергилия до «Беовульфа» или «Песни о Хильдебранде» (если он их читал), показалась бы куда более значительной, чем нам. Сейчас мы отчетливо видим, что эти варварские поэмы на самом деле не были таким уж новаторскими, ведь мы можем сравнить их, скажем, с «Бесплодной землей» [Элиота] или «Анафемами» Джонса. Скорее они представляли собой бессознательное возвращение к духу более ранней классической поэзии. Слушатели Гомера и слушатели «Песни о Хильдебранде», выучи они язык и метрику друг друга, прекрасно поняли бы стихи. Ничего принципиально нового не явилось под солнцем.

3. Крещение Европы казалось всем нашим предкам, независимо от того, радовались они ему как христиане или оплакивали вместе с Гиббоном как неверующие гуманисты, событием уникальным и необратимым. Но нам довелось стать свидетелями обратного процесса. Конечно, дехристианизация Европы в наше время не окончательна; не была таковой и ее христианизация в Темные века. Но, грубо говоря, мы можем сказать, что хотя для наших предков вся история делилась на два, и только два периода, дохристианский и христианский, для нас она распадается уже на три: дохристианский, христианский и то, что вполне можно назвать постхристианским периодом. Это, несомненно, серьезнейшее отличие. Я не рассматриваю здесь христианизацию или дехристианизацию с богословской точки зрения, они интересуют меня лишь как культурные изменения [6]. И с точки зрения культуры, как мне представляется, второе изменение даже радикальнее первого. У христиан и язычников было друг с другом куда больше общего, чем у тех и других с «постхристианами». Пропасть между теми, кто поклоняется разным богам не так широка, как пропасть, разделяющая поклоняющихся и не поклоняющихся богам в принципе. И языческая, и христианская эпоха равным образом определяются тем, что Павсаний назвал δρώμενον [7], зримой и воплощенной идеей. Жертвоприношения, игры, триумфы, ритуальная драмы, мессы, турниры, маски, пышные процессии, эпиталамии, и их непременные атрибуты — ритуальные и символические облачения, трабея и латиклавий, венок из дикой оливы, венец короля и пера, судейская мантия, рыцарские шпоры, камзол герольда, плащ с фамильным гербом, священническое облачение и монашеская ряса — свой видимый признак у каждого сословия, профессии и на каждый случай. Но даже если мы отвлечемся от всего этого и посмотрим на состояние человеческих умов, думаю, мы увидим примерно то же самое. Профессор Райл и Томас Браун, без всякого сомнения, куда дальше друг от друга, чем Григорий Великий и Вергилий. Сенека и доктор Джонсон, несомненно, ближе друг к другу, чем Бëртон и Фрейд.

Направление, в котором развивается моя мысль, понятно; я отнюдь не стремлюсь сохранить интригу до самого конца лекции. Я отваживаюсь (пусть хотя бы чуть-чуть) изменить наше представление о переходе от «Античности» к «Темным векам» лишь потому, что с тех пор нам довелось увидеть куда более глубокие изменения.

Следующая граница, хотя и проводимая лишь с недавних пор, разделяет Темные века и Средневековье. Ее проводят приблизительно в начале XII века. Эта граница, очевидно, не может сравниться с предыдущей по своему религиозному значению; как не может привести в свое оправдание столь же масштабные перемещения населения. Однако она с успехом наверстывает эти недостатки в других сферах. В конце концов, переход от Античности к Темным векам сводился, главным образом, к потерям. Но не только к ним. Темные века были вовсе не такими бесплодными в отношении прогресса, как нам иногда кажется. Они стали свидетелями победы кодекса, или переплетенной книги (codex), над свитком (volumen) — техническое достижение, почти столь же важное для истории образования, как изобретение книгопечатания. На нем зиждется вся строгая научная мысль. И если — я заранее прошу простить меня за возможную неточность — стремя изобрели примерно тогда же, для искусства ведения войны это стало не менее важным событием, чем изобретение танка. И все же, главным образом Темные века были периодом регресса: хуже стали дома, канализация, бань стало меньше, а дороги — хуже, и вообще жить стало опаснее. (В «Беовульфе мы читаем, что старый меч ценится больше нового.) Тогда как Средние века — время повсеместного и очевидного улучшения. Вновь открыты сочинения Аристотеля. Их быстрое освоение Альбертом Великим и Фомой Аквинским открывает целый новый мир мысли. В архитектуре новые решения инженерных проблем открывают дорогу новой эстетике. В литературе старая аллитеративная и ассонансная техника уступает место рифмованному и силлабическому стиху, которому предстоит принять на свои плечи основное бремя европейской поэзии на протяжении нескольких столетий. В то же самое время поэты открывают целый новый мир чувств. Меня не раз обвиняли в преувеличении роли революции, свершившейся тогда в литературе, так что я далек от того, чтобы ее недооценивать. Но «великое» и «незначительное» — относительные понятия. Я мог бы считать это литературное событие самым важным, если бы не знал еще более важных. Мне не кажется, что сделанное трубадурами, Кретьеном де Труа и иже с ними действительно было таким же принципиально новым явлением, как поэзия XX века. Человек, выросший на «Песни о Роланде», скорее всего, пришел бы в замешательство, прочтя «Ланселота». Он немало подивился бы, почему автор тратит так много времени на переживания и так (опять же относительно) мало — на действие. Но он без сомнения понял бы, что именно делает автор. Он понял бы самое главное: о чем это. Даже не уловив концепции, он, во всяком случае, разобрал бы слова. Поэтому перемену, произошедшую от «Темных» веков к «Средним», я не могу, с литературной точки зрения, считать равноценной тому, что произошло на нашем с вами веку. Что уж говорить об масштабе изменений, коснувшихся религии.

Остается рассмотреть третью возможную границу. Ее можно провести где-то в конце XVII века, среди ее признаков — всеобщее признание Коперниковой теории, преобладание философии Декарта, и (в Англии) основание Королевского общества. Если бы мы рассматривали историю мысли (в узком смысле этого слова), я не сомневаюсь, что провел бы черту именно здесь. Другое дело, когда мы рассматриваем историю культуры в целом. Безусловно, наука стала развиваться быстрее и увереннее. С этим ускорением темпа связаны почти все позднейшие и, на мой вкус, куда более масштабные перемены. Но они давали себя знать не сразу. Наука еще долго оставалась львенком, чьи неуклюжие прыжки по дому забавляют хозяина; он еще не попробовал человеческой крови. Весь XVII век общая тональность мышления оставалась по преимуществу этической, риторической, юридической, а не научной, так что вполне прав Джонсон, сказавший: «Познание окружающей природы и науки, необходимые для такого познания, не слишком заботят человека» [8]. Это вполне объяснимо. Человек не слишком интересовался наукой, потому что наука еще не заинтересовалась человеком. Она имела дело по большей части с неодушевленным миром, время от времени одаривая нас открытиями и изобретениями, своего рода отходами технологического процесса. Но когда Ватт создает свой двигатель, Дарвин начинает обезьянничать с предками человека, Фрейд — с его душой, а экономисты — с тем и другим, вот тогда лев по-настоящему вырывается из клетки. Его ничем не сдерживаемое присутствие среди нас становится сегодня одним из важнейших факторов повседневной жизни каждого. Но в XVII веке его время еще не пришло.

Перебирая, таким образом, возможные временные рубежи, я стал считать величайшей из всех границ между эпохами в истории западной культуры ту, что отделяет настоящее от века Джейн Остин и Вальтера Скотта. Подобные датировки неизбежно оказываются делом проблематичным и неопределенным. Никто не в силах указать с точностью до года или десятилетия, когда именно началось это изменение, к тому же оно, возможно, еще не достигло своей кульминации. Но искомый разлом пролегает где-то между нашим временем и романами об Уэверли, между нами и «Доводами рассудка» [Джейн Остин]. Конечно, прежде чем сделать этот вывод, я спросил себя, не может это ли быть обманом зрения, причудами перспективы. Расстояние между ближайшим к нам телеграфным столбом и следующим кажется большим, чем между всеми остальными, теряющимися вдалеке. Быть может, эта иллюзия сродни той? Но исторические периоды не измерить шагами, как расстояние между телеграфными столбами. Я могу лишь указать доводы, основываясь на которых я, после долгих размышлений, уверился в справедливости своего заключения.

1. Я начну с соображения, которое считаю самым слабым; речь идет об изменении политического строя, произошедшей во времен Вальтера Скотта. В этом смысле у предлагаемой мною границы есть куда более серьезные соперники. Это изменение, пожалуй, не столь заметно, как то, что разделяет Античность и Темные века. И все же оно очень серьезно; и я думаю, оно касается всех государств, неважно, как мы их называем, демократиями или диктатурами. Если бы я захотел изобразить современный политический строй сатирически, я использовал бы название, изобретенное журналом «Панч» в годы первой Германской войны: Govertisement. Это составное слово означает «правление посредством развлечения». Но сатира в мои намерения не входит, я стараюсь быть объективным. Изменение это состоит в следующем. Во все предшествующие эпохи главной задачей правителей, за исключением редких и довольно кратких промежутков времени, было сохранять спокойствие среди подданных, предупреждать или подавлять волнения и убеждать людей спокойно заниматься своими делами. И в общем и целом подданные ничего не имели против. Они даже молились о том, чтобы проводить «мирное и безмолвное житие во всяком благочестии и чистоте» (как несовременно звучат сейчас эти слова!). Сегодня, едва ли не главным принципом организации политической власти кажется увеселение публики. Мы живем в век «акций» и «кампаний». Наши правители больше похожи на школьных учителей, которые все время требуют от нас «сообразительности». Я позволил себе использовать несколько устаревшее слово, назвав их «правителями». Сейчас их обычно зовут «лидерами». В другом месте я предположил, что эта перемена словоупотребления глубоко значима. Наши требования к ним изменились не меньше, чем их к нам. Ибо от правителя требуется справедливость, неподкупность, заботливость, возможно, милость; тогда как от лидера — энергия, инициативность и (признаться, я не очень силен в этой терминологии) то, что сейчас принято называть «магнетизмом» или «личным обаянием».

Таким образом, в политической сфере предполагаемая граница вполне отчетлива, хотя и не безусловно убедительна.

2. В сфере наук и искусств эта перемена преобладает над всеми возможными конкурентами. Едва ли какая-либо предшествующая эпоха производила на свет творения столь же сокрушительно и ошарашивающе новаторские, как творения кубистов, дадаистов, сюрреалистов — ведь Пикассо наш современник. И я совершенно уверен, что это касается и самого моего любимого из искусств, поэзии. Об этом много и горячо спорили, но весь этот накал страстей, полагаю, вызван подозрением (иногда вполне обоснованным), что говорящие о беспрецедентной новизне современной поэзии тем самым стремятся ее дискредитировать. Но у меня и в мыслях нет как-либо оценивать эту ситуацию и высказывать сочувственные или критические замечания. А отказавшись по мере сил от критического подхода и сосредоточившись на исторических фактах вряд ли возможно усомниться в том, что современная поэзия не только нововведение более значительное, чем любая «новая поэзия» предшествующих эпох, но она, кроме того, нова также и в другом смысле — пожалуй, это даже новизна другого измерения. Сказать, что всякая новая поэзия когда-то была так же трудна для читателя, как наша, было бы неправдой; сказать, что некоторая — значило бы уйти от ответа. Старая поэзия нередко была трудна, но трудна иначе. Творения александрийских поэтов были трудны, поскольку были рассчитаны на образованного читателя; получив образование, вы могли легко разгадать все их головоломки. Поэзия скальдов была непонятной для того, кто незнаком с кеннингами, и понятной для того, кто к ним привычен. В этом-то все и дело: все александрийские филологи и все скальды были согласны насчет разгадок. Думаю, то же самое касается темных метафор-концептов у Донна; в каждом случае существует верная интерпретация и Донн мог бы ее раскрыть. Разумеется, можно было неверно понять то, что Вордсворт «имел в виду» своими «Лирическими балладами»; но все понимали, что он говорит. Во всех этих случаях я не вижу ничего отдаленно напоминающего ситуацию, сложившуюся на недавнем симпозиуме, посвященном «Яйцу с душком» Томаса Элиота [9]. Семеро взрослых людей (в том числе двое из Кембриджа) представили доклады, посвященные обсуждению очень короткой поэмы, представленной на суд читателей больше тридцати лет назад — и не смогли даже приблизительно договориться о том, что, во всех смыслах слова, она значит. Я вовсе не собираюсь судить, хорошо подобное положение дел или дурно [10]. Я всего-навсего замечаю, что это явление совершенно нового порядка. На протяжении всей истории западной культуры, начиная с Гомера — я мог бы сказать: начиная с «Эпоса о Гильгамеше», — развитие поэзии не знало поворота или разрыва, сравнимого с этим. В этом смысле проводимой мною границе нечего опасаться конкуренции.

3. В-третьих, речь идет об уже упоминавшемся здесь серьезнейшем изменении в религиозной сфере: о дехристианизации. Конечно, в эпоху Джейн Остин и задолго до нее скептиков было предостаточно, как и сегодня мы видим вокруг немало христиан. Однако принципиально изменился сам расклад сил. В дни, когда писала Остин, вера и благочестие в том или ином качестве были нормой; сегодня, хотя качество (хотелось бы верить) изменилось в лучшую сторону, они — исключение. Я уже говорил, что это изменение серьезнее, чем то, что пережила Европа при своем крещении. Новоявленные пророки в газетах и на трибунах наперебой предостерегают нас от опасности «вновь погрязнуть в язычестве». Ей-богу, было бы даже забавно посмотреть, как какой-нибудь будущий премьер-министр попытается заколоть упитанного белоснежного тельца на Вестминстерском холме. Но ни на что подобное нам рассчитывать не приходится. За этими пустыми пророчествами — если они вызваны не просто путаницей в головах — кроется заблуждение, будто история способна обратиться вспять; будто Европа может выйти из христианства «через ту же дверь, через которую вошла», и оказаться при этом там же, где она была первоначально. На самом деле, все иначе. Постхристианский человек вовсе не язычник; точно также можно было бы ожидать, что при разводе женщина возвращает себе девственность. Пост-христианство оказывается отсечено от христианского прошлого, и уж подавно — от прошлого языческого.

4. А теперь, я, наконец-то, могу выложить на стол свой главный козырь. За время, прошедшее между Джейн Остин и нами, а вовсе не между нею и Шекспиром, Чосером, Альфредом Великим, Вергилием, Гомером или фараонами, появились машины. Речь идет о перемене, куда более значительной, чем все, о чем мы говорили до сих пор. Ибо она сопоставима с великими переломами, которыми мы отмеряем доисторические эпохи, сравнима с переходом от каменного века к бронзовому, или от пастушеского уклада к сельскому хозяйству. Меняется само место человека в природе. Эту тему обсуждают так активно, что все мы от нее устали, поэтому я не буду касаться экономических или социальных последствий этого перелома; они, очевидно, громадны. Но сейчас нас больше занимает его психологический эффект. Как вышло, что мы стали звать «застоем» со всеми затхлыми и малярийными ассоциациями, которые рождает это слово, то, что многие века звалось «постоянством»? Почему это слово сразу же наводит нас на мысль о неповоротливости, бездейственности, варварстве? Когда наши предки говорили о «примитивной» Церкви или «примитивной» цельности нашего национального характера, они не имели в виду ничего подобного. (Единственное отрицательное значение слова primitive, которое указывает Джонсон в своем словаре, это, что весьма показательно, «формальный; подчеркнуто торжественный; подражающий мнимой старинной степенности».) Почему «последний» в рекламе означает непременно «лучший»? Допустим, такое развитие значения отчасти объясняется характерной для XIX столетия верой в прогресс, в свою очередь обязанной дарвиновской теории биологической эволюции или тому мифу о всемирном эволюционизме, который, на самом деле, имеет мало общего с Дарвином и куда старше его. Ибо два выдающихся художественных выражения этого мифа, так отличающихся от научной теории, — «Гиперион» Китса и вагнеровское «Кольцо» — созданы раньше дарвиновского эволюционизма. Отдадим им должное. Я, однако же, убежден: в столь прочном воцарении в нашем сознании подобных взглядов повинен новый архетипический образ, образ старых машин, на смену которым приходят новые и лучшие. Ведь в мире машин новое, как правило, действительно лучше старого, а первоначальное («примитивное») действительно неуклюже. Образ этот, столь живо предстающий нашему внутреннему взору, почти безраздельно царствует в умах необразованных людей. Ведь для них, после свадьбы или рождения детей, вехами на жизненном пути оказываются приобретения технических новинок. От старого велосипеда к мотоциклу, а потом и к небольшому автомобилю; от граммофона к радио, а от радио к телевизору; от печки к кухонной плите — вот важнейшие этапы их земного странствия. И то ли по этой, то ли по какой-то иной причине, пожалуй, именно этот подход к жизни, оставивший столь отчетливые следы в нашем языке, более всего отличает нас от наших предков, а его отсутствие, сумей мы вернуться в прошлое, поразило бы нас больше всего. И наоборот, наше обыкновение считать все вокруг временным, подлежащим как можно скорее замене на новое и лучшее, наша уверенность, что основное содержание нашей жизни — приобретение вещей, которых у нас еще не было, а вовсе не защита и сохранение того, что у нас уже есть, удивило и смутило бы их, сумей они заглянуть сюда, к нам.

Таким образом, я ратую за предложенную мной границу исторических периодов, потому что, по первому пункту она смотрится никак не хуже других; по второму и третьему, скорее всего, уверенно обходит все прочие; а по четвертому, очевидно, не оставляет им ни малейшего шанса. Отсюда я заключаю, что это и в самом деле серьезнейший перелом в истории Запада.

Так или иначе, это убеждение всецело определяет мой подход к предстоящей мне на этой кафедре работе. Я не пытаюсь заготовить себе лазейки, чтобы, в случае чего, читать лекции про «Эпос о Гильгамеше» или романы об Уэверли. «Средние века и Возрождение» и без того слишком широкая область для моих весьма ограниченных познаний. Но, как вы видите, для меня это пространство прежде всего образчик чего-то намного большего, чего-то, что началось уже тогда, когда была сложена «Илиада», и все еще сохранялось в целости и сохранности, когда гремела битва при Ватерлоо. Разумеется, столь громадный временной период неизбежно состоял из множества более или менее отличных друг от друга элементов. Между областью, с которой я непосредственно имею дело, и другими областями существует множество общепризнанных различий; есть серьезные различия и в определении границ самой этой области. И все же, несмотря на это, весь этот период в целом — от его греческих или догреческих истоков до позавчерашнего дня, — каким он видится из того невероятного далëка, где мы очутились сегодня, оказывается на удивление однородным; эта однородность очень важна, возможно, она куда важнее, чем все внутренние различия. Поэтому я не смогу рассказывать вам о моей собственной специальной области, не касаясь то и дело явлений, которые начались далеко не в Средние века и не закончились с концом Возрождения. Мне придется обращать довольно много внимания на то, что можно обозначить лишь как культура Старого Запада или Старой Европы. Если бы кто-нибудь взялся читать лекцию о Уорвикшире марсианам (ничего не имею против марсиан — очень может быть, это милейшие создания), он стремился бы собрать весь свой материал именно в этом графстве; и все же большая часть того, что ему пришлось бы поведать, неизбежно относилось бы не к категории «уорвикширского», но к категории «общеземного».

Таким образом, перспектива стать глашатаем культуры Старого Запада, да еще и в свойственной мне неуклюжей манере, не на шутку тревожит меня. Возможно, она тревожит и вас. Я хотел бы закончить эту речь сначала заверением, а потом предостережением.

Итак, сначала заверение. Едва ли вам следует опасаться, что, исследуя ушедший период, автор, сколь бы дотошно и сочувственно ни подходил он к своей работе, будет обязательно потакать своей тоске по прошлому или окажется у него в плену. Как говорят нам психологи, человека порабощает не то прошлое, о котором он помнит, а то, о котором он позабыл. Полагаю, то же самое касается и общества в целом. Несомненно, изучение прошлого помогает нам освободиться от настоящего, от идолов современного нам рынка. Но я уверен: оно освобождает нас также и от прошлого. Едва ли кто-нибудь свободнее от прошлого, чем историки. Тот, кто не силен в истории, обыкновенно, сам того не подозревая, оказывается в плену у совсем недавнего прошлого. Данте читал Вергилия. Несколько его современников [11] создали миф о том, что Вергилий был великим магом. Руководило ими куда более недавнее прошлое, умонастроение господствовавшее на протяжении нескольких предшествующих столетий. Данте был свободнее от этого духа времени; кроме того, он лучше знал прошлое. Сегодня вполне реальна опасность исказить культуру Старой Европы так же стремительно и глубоко, как современники Данте исказили классическую Античность; или даже как романтики исказили Средние века [12]. Этот процесс уже начался. Остановить его, пока это еще возможно — вполне достойная задача для университета.

И, наконец, предостережение. Мои слова могут показаться заносчивыми, но, надеюсь, на самом деле это не так. Я уже сказал, что разительная перемена, отделяющая вас от Старой Европы, была постепенной и окончательно не завершилась и по сей день. Как ни широк разлом, у тех, кто родился по обе его стороны, еще есть шанс взглянуть друг другу в глаза; они могут сделать это сейчас, в этой самой комнате. Такое нередко случается в эпохи великих перемен. Один из удивительных тому примеров — переписка Генри Мора [13] и Декарта; может показаться, что эти двое пишут друг другу из разных столетий. Вот в этом-то все и дело. Сам я принадлежу куда в большей степени к миропорядку Старого Запада, чем к, вашему, нынешнему. И я хотел бы предостеречь вас, заметив, что это обстоятельство, с одной стороны, как будто бы лишая меня права делать то, что я делаю, с другой — более всего прочего меня оправдывает. В самом деле, вы вряд ли согласились бы, чтобы о неандертальцах вам рассказывал неандерталец, или, чего доброго, о динозаврах — динозавр. И тем не менее, все далеко не так просто. Если бы живой динозавр неторопливо вволок всю свою громадную тушу в лабораторию, разве, убегая, мы не оглянулись бы на него? Какая прекрасная возможность узнать, наконец, как же он двигался на самом деле, как выглядел, как пах и какие издавал звуки! А умей неандерталец говорить, пусть даже его артикуляция была далека от совершенства, мы бы наверняка узнали от него о нем же самом нечто такое, чего ни за что не поведал бы нам лучший современный антрополог. Причем сказал бы он это, сам того не подозревая. Одно я знаю точно: я бы очень дорого дал за то, чтобы услышать, как древний афинянин, пусть даже самый простодушный, рассказывает о греческой трагедии. Он знает на уровне инстинкта то, о чем мы давно и безуспешно гадаем. Случайная фраза может незаметно для него указать нам, где современная наука многие годы шла по ложному пути. Дамы и господа, я стою перед вами как такой древний афинянин. Тексты, которые вы читаете глазами иностранцев, я читаю как абориген. Хвастаться тут нечем: кому придет в голову гордиться беглым владением родным языком или умением ориентироваться в отчем доме? Я твердо убежден, что чтобы правильно понимать старую европейскую литературу, нужно на время отказаться от большинства привычных реакций и забыть о большинстве привычек, приобретенных при чтении литературы новой. И даже если мою позицию трудно обосновать, на правах аборигена я утверждаю, что она — исторический факт, к которому вам придется отнестись со всей серьезностью. Таким образом, даже когда я ошибаюсь как критик, я могу все же быть полезен как живое ископаемое. Рискну пойти еще дальше. Говоря не только за себя, но за всех других людей Старого Запада, которые могут вам повстречаться, я хотел бы сказать: пользуйтесь имеющимися в вашем распоряжении ископаемыми, пока можете. Впредь вам вряд ли встретится так уж много динозавров.

Послесловие переводчика: Кафедра литературы Средних веков и Возрождения была создана на английском факультете Кембриджа в 1954 году — в значительной степени специально для Льюиса. Он занял ее в том же году, после без малого тридцати лет преподавания в Оксфорде. (Эта кафедра до сих пор связана с его именем: возглавляющая ее сейчас профессор Хелен Купер читала Послание к коринфянам на торжественном богослужении, посвященном открытию мемориального камня в честь Льюиса в Вестминстерском аббатстве в ноябре прошлого года.) Многие из тех, кто знал Льюиса, сомневались, что он задержится там надолго, указывая на излишне сухой по сравнению с Оксфордом подход к изучению литературы. Один из учеников Льюиса писал, что предпочесть Оксфорду Кембридж — все равно что «оставить пышный розовый сад ради агростанции на равнинах Сибири». Однако новое место пришлось Льюису по душе, он работал там до своей смерти в 1963 году, и именно к кембриджскому периоду принадлежат такие работы, как «Из истории слов» (“Studies in Words”, 1960), «Опыт критики» (“An Experiment in Criticism”, 1961) и «Отброшенный образ» (“The Discarded Image”, 1964). Смена университетов была связана с усталостью Льюиса от преподавательской рутины и близостью ему тамошней интеллектуальной атмосферы. «Христианская вера, — писал он одному из своих корреспондентов, — значит в Кембридже больше, чем у нас; коммунистов там меньше, а те опасные философы, которых мы зовем логическими позитивистами, не в такой силе».

Лекция De Descriptione Temporum была прочитана в день рождения Льюиса 29 ноября 1954 года при большом стечении народа. Многочисленные свидетельства присутствующих говорят о том, что одна из самых вместительных аудиторий Кембриджа была забита до отказа. Би-би-си всерьез обсуждала возможность транслировать это выступление по радио — редкий случай для события такого рода. Эта лекция, таким образом, может быть интересна как образец британской академической риторики середины века, — в тексте много вполне ритуальных моментов и даже есть почти обязательная для таких случаев шпилька в адрес Оксфорда. Не исключено, кстати, что замечание о «тьме на Западе» — аллюзия на шутку Толкина, который в одной из лекций на вопрос о том, не имел ли он в виду под мрачной страной на востоке Средиземья Россию, ответствовал: нет, зачем же — это Кембридж.

Но куда большее значение инаугурационная лекция имеет как, пожалуй, самое откровенное кредо Льюиса-ученого. Совмещение в названии кафедры Средневековья и Возрождения позволяло Льюису высказать его глубокое убеждение о том, что границы между этими периодами призрачны и условны. В изданной в том же 1954 году «Истории английской литературы XVI века» (“English Literature in the Sixteenth Century: Excluding Drama”) он говорит, что Возрождение не более чем «фикция, вмещающая в себя все то, что симпатично автору в XV и XVI столетиях». Но еще важнее другое. Именно в этой лекции, указывая, что куда более важная граница проходит между старой христианской Европой и тем постхристианским прогрессистским миром, в котором мы живем сегодня, он признается, что считает себя скорее наследником Старой Европы, живым ископаемым. Именно в этом качестве, как живой свидетель ушедшей в прошлое и сохранившейся в книгах Старой Европы, Льюис, по его мнению, может быть полезен новым поколениям изучающих историю английской литературы.

Подробнее о Льюисе-ученом см. в нашей статье «Танцующий динозавр» (Вопросы литературы. 2012. № 3).

Примечания

1. J. Seznec, La Survivance des dieux antiques (London, 1940) trans. B. F. Sessions (Kingsport, Tennessee, 1953), P. 3.

2. New York, 1920.

3. Доменико Компаретти в изысканном пассаже противопоставляет Средние века «более нормальным периодам мировой истории». См. Comparetti, Vergil in the Middle Ages, trans. E. F. M. Benecke (London, 1895): p. 241.

4. G. M. Lrevelyan, English Social History (London, 1944), P. 92.

5. Etymologiarum, ed. W. A Lindsay, 2 vols. (Oxford, 1911), V. xxxix.

6. Нельзя с уверенностью сказать, что sub specie aeternitatis (если бы могли их наблюдать таким образом) эти процессы значили бы меньше, чем они значат для историка культуры. Судить о степени напряженности христианской жизни, в отличии от тех или иных проявлений «Христианской цивилизации», не в человеческих силах.

7. De Descriptione Graec. II, xxxvii.

8. ‘Life of Milton’, в изд. Lives of the English Poets, vol.1, ed. George Birkbeck Hill (Oxford, 1905), p. 99.

9. Essays in Criticism, III, 3 (July 1953).

10. В музыке нередки случаи, когда произведение требует от исполнителя большего мастерства, чем композитора. Почему же не может наступить время, когда искусство создания поэмы станет цениться ниже, чем искусство ее прочтения? Конечно, альтернативные прочтения в таком случае перестанут быть «верными» или неверными», став более или менее виртуозными «исполнениями».

11. Подробнее об этом см. Comparetti, Virgilio nel Medio Evo, ed. G. Pasquali (Firenze, 1943), P. xxii. Я благодарю за это указание Дж. С. Харди.

12. Как показывают приведенные мною примеры, такие ложные истолкования могут иметь самостоятельную художественную ценность. Если бы романтического искажения Средних веков не существовало, мы лишились бы «Кануна святой Агнессы» Китса. Можно одно и то же время высоко ценить воображаемое прошлое и отдавать себе отчет в его отличии от реального. А если нам нужно только первое — зачем идти в университет? (Эта тема, впрочем, требует куда более подробного разбора углубляться в который здесь нет возможности.)

13. A Collection of Several Philosophical Writings (Cambridge, 1662).

Перевод Николая Эппле

Источник: De Descriptione Temporum. An Inaugural Lecture by C.S. Lewis [1[st] ed. Cambridge, 1955] // Lewis C.S. They Asked for a Paper: Papers and Addresses. L.: Geoffrey Bles, 1962. P. 12.

0

2

Главное в этой речи.

1. Льюис констатирует чудовищное падение уровня образования. Уже в 1954 г. массы школьников и студентов были оторваны от многовековой латинской образованности. Сейчас же в Европе образование и вовсе убито. Старшеклассники не владеют ни интегралами и синусами, ни классическими поэтами и писателями. Льюис, предвидя катастрофу, описывает себя как "динозавра", который вырос и живет в мире Старой Европы, Европы до революций Модерна, и долг которого - рассказать молодежи, что такое эта Старая Европа, римско-христианско-германская. Сам он, к слову, прочитал ВСЕ книги, которые были изданы в Англии за весть 16 век, и десятки страниц знал наизусть. Он вспоминает, как во времена Декарта некоторые его собеседники были еще вполне людьми Традиции, и самого себя считает человеком Традиции, Старого Запада, в мире Модерна. Но такие люди быстро вымирают, говорил Льюис 60 лет назад.

2. Льюис подчеркивает единство Традиции языческой и христианской и разрыв с этой Традицией в XIX-XX вв. Язычество и христианство, по Льюису, едины в общем характере религиозности, в общих чертах культуры и литературы, которые разрушил атеистический Модерн. Льюис также и XVI-XVII вв. в Европе относит к Традиции, а Модерн начинает лишь с XVIII в. Современная Европа, по его мнению, дехристианизировалась, но языческой не стала. Премьер-министры не приносят в жертву быков Зевсу. Они вообще безбожны, и это самое страшное. Льюис сравнивает идеал правителя в традиционном обществе с современным идеалом либерального лидера: "От правителя требуется справедливость, неподкупность, заботливость, возможно, милость; тогда как от лидера — энергия, инициативность и (признаться, я не очень силен в этой терминологии) то, что сейчас принято называть «магнетизмом» или «личным обаянием»".

3. Критикуя современный мир не менее радикально, чем Генон и Эвола, особое внимание Льюис уделяет критике машин, видя именно в них причину мифа об эволюционном прогрессе.

0

3

Но самое интересное-то что европейский процесс деградации образования не затрагивал Советский Союз.Зато после его распада РФ с успехом догнала Гейропу.

0

4

Лев Каждан написал(а):

Но самое интересное-то что европейский процесс деградации образования не затрагивал Советский Союз.

Затрагивал. Например, деградации в преподавании общественных наук, а также разгром генетики и кибернетики при Хрущёве и Брежневе.

0

5

Cоветское образование было самым лучшим в мире.

0

6

Лев Каждан написал(а):

Cоветское образование было самым лучшим в мире.

Ага, даже с вредительскими изменениями послесталинскими оно таким оставалось.
Но пора бы взглянуть правде в глаза.

0

7

Все познается в сравнении. Деградационный процесс в европейском образовании был гораздо глубже чем в советском. Хотя да конечно экономизм общественных наук я всегда осуждал.

0

8

Как и любое отрицание духовности.

0

9

Образование было уничтожено большевиками в 1918-1921 гг. Не просто качественное образование, а любое образование. Под корень. В школах отменили уроки, оценки, экзамены, историю, литературу, древние языки. Уроки заменили технологическими проектами. Это всё шло от левацкой идеологии. Сейчас на Западе торжествуют именно наработки леваков-троцкистов 20-х годов. Гуманитарные факультеты закрыли в 1921 г., уровень физических резко упал. Научные степени и должности были отменены.
В 1933-1936 гг. были восстановлены уроки, старые предметы, оценки, классно-урочная система, возрождались старые факультеты, Сталин создал ВАК и новую систему ученых степеней. В 1944 г. введены золотые медали и другие знаки отличия. В конце 40-х вернулись к старой гимназической форме, к раздельному обучению мальчиков и девочек. В начале 50-х вернули латынь и греческий как основу классического образования. Был готов указ о введении орденов и мундиров разной степени для доцентов и профессоров в вузах. Был добит последний остаток левачества в науке - марризм. (При всей спорности лысенковщины, которую можно понимать по-разному.)
Но Хрущев к 1956 г. уничтожил неоклассическую сталинскую систему образования.
В итоге с 50-х по 80-е годы в СССР и других соцстранах были выпущены миллионы инженеров, физиков, химиков, математиков, врачей, агрономов, абсолютно безграмотных в истории, философии, языках, которые диссидентствовали на кухнях, ходили в походы, пели бардовские песни и в итоге-таки за колбасу разрушили свою страну.
Вот до чего доводит уничтожение классической гуманитарной составляющей.

0

10

В инженеры физики химики математики врачи и агрономы как раз и шли те кто не хотел ограничивать свое познание гуманитарных наук экономическим подходом.Так что если кто-то и разбирался в вопросах духовности то как раз технари а не советские гуманитарии.С походами и бардовскими песнями все было тоже не так просто.Главным бардом-походником был Визбор-автор той самой Карибской Песни которую я вешаю всякий раз когда американские корабли входят в Черное Море.Из технарей слушавших Визбора получались баррикадники Октября 1993-его.А из номенклатурных гуманитариев типа редактора журнала "Коммунист" Егора Гайдара и завкафедрой научного коммунизма Геннадия Бурбулиса сами понимаете кто получился.

0

11

С чем я тут согласен, и так, в принципе, понятно, сразу перейду к некоторым возражениям.

Ясно, что «барьер между двумя эпохами (Средневековьем и Возрождением) сильно преувеличен» теми, кто левее Льюиса, а его полагание что он, «возможно, был изобретением гуманистов», показывает в нём умеренного гуманиста, к-й мог считать Треченто началом своей эпохи…  Мне, с  т  зр  моего образования, очевиден разрыв, к-й я могу «указать с точностью до десятилетия, когда именно началось» в Италии, а 100 лет спустя на Севере. Менее всего Льюис убедителен в том, что касается пластических искусств, как по способу аргументации, так и по сути… Итальянские возрожденцы действительно, в целом, ненавидели средневековое искусство, и не скрывали этого; у них ни о каком понимании внутренних критериев творчества предшественников не м  б  и речи; но о литературе, в какой-то степени верно...

Не совсем ясно, почему Льюис, как будто, исключает возможность возвращения к язычеству части элит Запада, хотя бы оно и было совсем другим; кажется, о Богемской роще упоминали в связи с тем…

=Льюис подчеркивает единство Традиции языческой и христианской и разрыв с этой Традицией в XIX-XX вв.=

Я верю, что Традиция едина, но проблема того подхода, как у Льюиса, прежде всего, что не позволяет понять, как соотносится та или иная вера, и эта Традиция: стоим ли мы внутри неё, и судим о вере, или от веры хотим подойти к Традиции, и тогда возникает вопрос об авторитетных источниках веры, их компетенции. Может статься, интегральный традиционализм лучше понимает Традицию, чем любой выдающийся учитель какой-то одной традиции, но тогда вывод надо так и формулировать, поскольку его возможность должна быть обоснована, а не предполагаться заранее. Я вижу, что Византийское Христианство, в общем, не разделяло убеждение Льюиса, о чём писал Фомин на Артании. Приведу ещё характерный пример:   
"Постыдное же и отвратительное, и нечистое писание проклятых: и Манихеев, и Еллинов, и остальных ересей, как содержащее то, что ложно и суетно, и как выдуманное для славы диавола и его демонов и для их радости, отвергаем с презрением и бросаем от себя прочь, хотя бы оно и заключало имя Божие" (прп. Иоанн Дамаскин).
Можно реконструировать воззрение этих учителей, о границах Церкви, в общем, а потом уже соотносить с ним то, что было сказано частно, или предполагается уже известная интегральная Традиция, а потом остаётся интегрировать в неё всё остальное. Но ведь смысл от этого кардинально меняется. Например, говорилось, что у Эллинов философия то же, что Ветхий Завет, но философия, как таковая, ещё не языческая традиция:
"Виновником всяких благ является Бог, но одних, например, Ветхого и Нового заветов – непосредственно, других же, например, философии, – опосредованно" (Климент Александрийский), но "если тебя спросят об учении веры, то отвечай, что это  безбожно  и нечестиво" (Свт. Иоанн Златоуст, толкования на Апостол (и т.д.). Льюис полагает, что "и языческая, и христианская эпоха равным образом определяются тем, что Павсаний назвал δρώμενον, зримой и воплощенной идеей", а отцы говорят о культе ИДЕИ КАК ФАКТА там:
"Посрамляй, как и прежде, и суеверие  эллинов , и их многобожное безбожие, древних и новых богов, и гнусные басни и еще гнуснейшие жертвы, как говорит некто, из них же самих, очищающих грязь грязью, то есть плоть плотью, собственную плоть – плотью бессловесных. Посрамляй и благопристойные их изваяния, и срамных истуканов, которыми если ограничивают они Божество, то какое жалкое ослепление! А если изображают только, то какое невежество! Пусть объяснят, какая причина такого безобразия и какой таинственный в этом смысл! Ибо надобно, чтоб и сами выражения прекрасного не были безобразны, или скажут, что здесь заключается нечто кроме этого? Пусть удостоверят, что именно? Из каких взято книг и богословов ? Свт. Григорий Назианзин.
Льюис формально прав, что пропасть между теми, кто поклоняется разным богам не так широка, как пропасть, разделяющая поклоняющихся и не поклоняющихся богам в принципе, но Церковь называет античный культ не божественным, а безбожным (цитаты можно давать до безконечности); культ тоже ещё не традиция, но важнейшая часть, поэтому религиозно вопрос надо трактовать ИЛИ по Льюису, ИЛИ по Учителям Церкви. Понятно, что разные традиции ближе друг к другу, чем к модерну. Непонятно, как возможно их единство, когда авторитетные учителя С ТОЙ И ДРУГОЙ СТОРОНЫ так не считают. То, что истинно само по себе, это Традиция, но смысл каждой из них определён целью, её достижение и есть подлинное знание. Льюис говорит, не рассматриваю здесь христианизацию или дехристианизацию с богословской точки зрения, они интересуют меня лишь как культурные изменения, но это значит морально-эстетический, секуляризованный метод. Не гуманисты, а те, кто общались с богами, должны свидетельствовать, что это было. Нужно не сравнение форм античности и средних веков, а миф о том, и другом, но судьбу в вечности тех мы не знаем, а на Земле они "заменили истину Божию ложью, и поклонялись, и служили твари вместо Творца", т  е  по определению Традиции Генона, для Христианства, понятие «античная языческая традиция» невозможно: их Бог вёл ко спасению, как Сам знает, ТАЙНО от нас, а Традиция=ВЕДЕНИЕ. Христианский миф говорит, что философы приуготовляли к Откровению, но как это влияло на судьбу ветхозаветных античных людей в вечности, абсолютно неизвестно, а значит, ЧТО их идеал, тоже. Следовательно, можно говорить или об остатках прошлой, и предчуствиях о будущей Традиции в античности, или употреблять понятие в смысле историческом, но тогда одно слово сначала распадается на два разных значения, а потом они мысленно соединяются (так, как невозможно по Генону). Единство Христианства и язычества это же суть Возрождения, а его гуманисты и преемствовали гуманистам средних веков...

Отредактировано Иван Чёрный (2014-06-03 09:10:53)

0

12

Одни люди по своей природе склонны всегда делать акцент на общих чертах, другие - на различных.
Льюис в качестве умеренного, консервативного полугуманиста тяготел к подчеркиванию общих черт.
Безусловно, секулярный гуманизм и просвещенчество для него неприемлемы; более того, он безошибочно указывал на корень зла - субъективизм философии после Декарта и особенно Канта (ср. начало работы "Человек отменяется"). Однако, с одной стороны, именно культура с 14 по 17 вв. в ее смешении христианского с гуманистически понятым языческим - особенно близки душе Льюиса. С другой стороны, античность он сам воспринимал именно через призму позднейших толкований, а не напрямую - возможно, кроме последних лет жизни (путешествия в Грецию + роман "Пока мы лиц не обрели", где во весь рост встает тема сакрального в Элладе и поклонения, например, бесформенному камню как проявлению божества).

Единство Христианства и язычества это же суть Возрождения, а его гуманисты и преемствовали гуманистам средних веков...
Кто такие гуманисты Возрождения - понятно, а кого Вы имеете в виду под гуманистами Средних веков?

Понятно, что разные традиции ближе друг к другу, чем к модерну. Непонятно, как возможно их единство, когда авторитетные учителя С ТОЙ И ДРУГОЙ СТОРОНЫ так не считают. То, что истинно само по себе, это Традиция, но смысл каждой из них определён целью, её достижение и есть подлинное знание.
Здесь возможен и иной ответ.

Ответ, в целом уже намечавшийся в приложениях к "ДМ" Лосева: только доиграв до конца мировую историю, можно понять, к чему вели прошлые культуры, традиции, религии, цивилизации. Только по завершении всех относительных мифологий станет видно, что они - лишь части узора, образующего Абсолютную Мифологию.
Мне думается, что если бы мы отождествили православие, христианство лишь с локальной во времени и пространстве ближневосточно-балканско-русской традицией в ее конкретных формах, то так понятая наша традиция была бы объективно ничем не лучше остальных. Но если для нас Христос - Абсолютная Истина, то не может быть куска во времени или пространстве, который был бы в своей истории никак не связан с драмой Падения, Искупления и Восстановления. Так мы приходим к Абсолютной Мифологии и в ее свете видим место относительных мифологий.

Обратимся теперь к философии истории Карсавина, по которой, опять же, весь спектр возможностей и полнота развертываются в разные моменты времени и пространства, и на этом фоне выделяются лишь отдельные моменты наиболее актуального воплощения Симфонической Личности. В частности, в земной жизни Христа Его Личность воплотилась в наиболее сконцентрированном виде, но в менее концентрированном она присутствует своими энергиями и во всех остальных местах и временах.

И посыл учения Дугина о Радикальном Субъекте именно таков: разные традиции враждовали друг с другом, Модерн со всеми традициями, но только по завершении их всех может появиться тот, кому - перед Финис Мунди - становится видно, что все эти традиции и модерны вели лишь к одной финальной точке. Смысл музыки раскрывается в последнем такте, в последнем аккорде. Пока симфония мира еще не доиграна, длится noch nicht...

0

13

Напишу ответ позже…
Средневековые гуманисты Византии: Никифор Хумн,  Феодор Метохит, Иосиф Ракендит, Никифор Григора, Варлаам Калабрийский, Иоанн Хортасмен… Из более ранних примыкает в т ч. Иоанн Итал.
О них, напр., есть такая монография: http://platonanet.org.ua/load/knigi_po_ … 9-1-0-1750

Отредактировано Иван Чёрный (2014-06-05 15:48:23)

0

14

Льюис в качестве умеренного, консервативного полугуманиста тяготел к подчеркиванию общих черт.

да, так точнее

Мне думается, что если бы мы отождествили православие, христианство лишь с локальной во времени и пространстве ближневосточно-балканско-русской традицией в ее конкретных формах, то так понятая наша традиция была бы объективно ничем не лучше остальных.

Внутреннее содержание нельзя выразить (полностью) в конкретных формах, но я спросил о верных источниках, на основе которых происходит его экспликация, КОМУ виден общий замысел. И Православие, и Генон, постулируют неизменность (непротиворечивость) Предания. Узор должны образовывать конкретные формы, а не подобранные произвольно. Церковь считает, что Предание творят все истинно верующие, а Её единственное свидетельство истинности-  прославление. Вера Церкви = вера святых. Новые учения возникают вокруг новых святых. Если у кого-то есть свои умозрения, противоречащие им, они анафематствованы; если миряне занимаются догматическим творчеством без благословения иерархии, оно анафематствовано. Если кто создаёт новые теории, не возводя их в степень догмы, ещё не уклонение от нормы.  «Согласие святых» церковный критерий. По Апостолу, если ангел будет проповедовать «не то», анафема. Творчество удостоверяется соборным разумом, а не индивидуальным гнозисом. Ныне живущие святые образуют единство, а не сумму индивидуальных гностиков. Эзотерический путь подразумевает знание об этой общине и её иерархии. Иначе гуманизм, протестантство и Просвещение. Во времена Варлаама К. тоже были субъекты, противопоставившие индивидуальный гнозис и личную интеллектуальную интуицию пути аскетов, но Церковь отвергла не только их выводы, но и метод.   

если для нас Христос - Абсолютная Истина, то не может быть куска во времени или пространстве, который был бы в своей истории никак не связан с драмой Падения, Искупления и Восстановления. в земной жизни Христа Его Личность воплотилась в наиболее сконцентрированном виде, но в менее концентрированном она присутствует своими энергиями и во всех остальных местах и временах.

С другой стороны, Он Сам дал образец отношения к гетеродоксии: если же и Церкви не послушает,
будет тебе, как язычник и мытарь
. И ещё недавно подсказали изречение: если свет, который в тебе, тьма, то какова же тьма

И посыл учения Дугина о Радикальном Субъекте именно таков: разные традиции враждовали друг с другом, Модерн со всеми традициями, но только по завершении их всех может появиться тот, кому - перед Финис Мунди - становится видно, что все эти традиции и модерны вели лишь к одной финальной точке. Смысл музыки раскрывается в последнем такте, в последнем аккорде. Пока симфония мира еще не доиграна, длится noch nicht...

Учение Дугина чисто профетическое, нового философского содержания в нём нет. Возможно, что смысл истории постигается не ПЕРЕД концом, а после. Смысл музыки раскрывается тому, кто способен найти её в шуме, или не раскрывается вообще. Многознание уму не научает. Но если верить, напр., Малявину, идеологи современного евразийства ещё плохо знают Восток.  Учение Дугина это один из вариантов традиционализма, причём Генон мог бы и не признать его. Дугин вывернул наизнанку его посыл об эзотеризме и экзотеризме. Почему Дугину верят, как пророку? Зачем пользоваться термином «Радикальный Субъект», если он никуда не годится – чтобы его поддержать по-человечески?

Отредактировано Иван Чёрный (2014-06-05 17:31:03)

0

15

По Апостолу, если ангел будет проповедовать «не то», анафема.
Если кто будет проповедовать отрицание основ Нового Завета, включая отрицание Св. Троицы, единосущности, Искупления и проч. - то анафема.
Но никто не запрещает строить учения о природе, об элементалах и проч.
Тот же Льюис признавал Афанасиев Символ веры, между прочим.

Возможно, что смысл истории постигается не ПЕРЕД концом, а после.
Конечно, вполне - только после Конца, но накануне Конца уже многое ясно из того, что не могло быть ясно ранее.

Может быть, и существуют люди, которые верят АГД как пророку (где они? назовите хоть одного, я таких что-то не знаю), но в основном ему верят именно как философу, имеющему ум, очи и уши.

0

16

Если кто будет проповедовать отрицание основ Нового Завета, включая отрицание Св. Троицы, единосущности, Искупления и проч. - то анафема.

Я бы добавил, мы не можем толковать Писание, основываясь на собственном понимании. Если предшественники в чём-то устарели, надо пересматривать, следует, для себя, или поверить, что сейчас они бы непременно согласились, или решиться признать, что отвергли бы (со всей возможной строгостью).   

Но никто не запрещает строить учения о природе, об элементалах и проч.

Конечно, но мне известны нек-е доводы и за, и против элеманталов: этого касались такие догматисты, как Иоанн Дамаскин, Палама… Поскольку насчёт первого вспоминал Елисеев, выпишу другое:
"Ибо один только человек из всех земных и небесных был сотворен по образу Создателя, чтобы устремлять свой взор к Нему, любить Его, быть таинником и поклонником Его Одного, и своей верой в Него, склонностью и расположением к Нему сохранить собственную красоту; все же другое, что содержит земля и небо, считать ниже себя и совершенно лишенным ума. Поскольку же эллинские мудрецы не могли принять этого, они обесчестили наше естество и явили себя нечестивыми по отношению к Богу: они и поклонялись, и служили твари вместо Творца, обладающих чувствами и бесчувственных звезд одарили умом, каждую из них силой и достоинством, соразмерными величине их тел. И, почитая их столь жалким образом, они обращались к ним, как к большим и меньшим богам, вверив им господство над вселенной. Разве исходя только из чувственных [вещей] и беря их за основу своей философии, не уготовляют своим душам позора, бесславия, конечной жалкой участи и подлинно умопостигаемого и карающего мрака".
А это канонические толкования Вальсамона на 6й Вселенский Собор:
"еллинския клятвы суть те, какими клялись еллины, именно: одни, веруя в лжеименных богов, клялись именами их, а иные веровали в стихии, и другие во что-нибудь другое. … Итак, если православный клянется не так, как остальные, носящие имя Христа, а как зловерные, он не только не получит пользы от своей клятвы, но и подвергнется наказанию по правилам".

По моим сведениям, принято многими поколениями святых.

На мой взгляд, всё это должно обсуждаться богословски, и привлекая учёное сообщество, и т.д.. Если мы не считаем, что круто понимаем отцов (в первую очередь о себе говорю). 

Конечно, вполне - только после Конца, но накануне Конца уже многое ясно из того, что не могло быть ясно ранее.

Ну, кому может быть или не быть ясно, я своё скромное мнение написал. Количественно можно знать много больше всяких патриархов, но это не значит, что знание лучше качественно. Если они жили в более совершенном мире, органы восприятия лучше настроены… И вопрос не только в том, знаем ли мы историю, но насколько мы знаем ИХ.

Может быть, и существуют люди, которые верят АГД как пророку

Я просто имел ввиду, что тот, кого он назвал радикальным субъектом, может объявиться, а может и нет. Вот не будет его, и что тогда? Должно быть стыдно ложно пророчествовать. Если только он считает, что такое событие непременно случится.

ему верят именно как философу, имеющему ум, очи и уши

Я знаю другого философа, к-й уже в наше время учил как отцы, а не как Дугин, и к-го тоже считают традиционалистом, хотя он не имеет никакого отношения к интегральному традиционализму в этом смысле.

Между прочим, никто ни на кого не пытался наехать. Дугин талантливая личность, герой 93 года, и проч.
Я этот разговор зря затеял не по почте?

Отредактировано Иван Чёрный (2014-06-06 11:29:02)

0

17

РС - это не пророчество о будущем, в крайнем случае - рациональный прогноз на будущее, но не пророчество. По сути же, РС уже в настоящем. Любой интегральный традиционалист - это уже в определенном смысле РС.

А что за второй философ такой? Юрий Стефанов? Артур Медведев? Юрий Соловьев? Может быть, сам Микушевич?

0

18

в крайнем случае - рациональный прогноз на будущее.

Никогда не думал, что тайны религии доступны рациональным прогнозам. Цель религии вообще не определяется рационально, поскольку она трансцендентна, а разум не устанавливает действий, которые к этому ведут. Всегда можно «рационально» объяснить, почему эта цель не конечная, ибо рационально ни одна не лучше другой. Это волевой выбор из разных путей, с разными переживаниями.
Относительно наби/расулов у Паламы логика была другая: интеллектуалам знание даётся через исследование, аскетам даром. И, как и в апостольское время, философы-интеллектуалы всегда уступают созерцателям в мудрости; знание, ведущее к спасению, сверхрационально, и его удостоверяет именно философская-аскетическая-монашеская жизнь. Кто хочет знать сверхъестественное, должен жить сверхъестественно. «Спасительное совершенство в знании и учении состоит в том, чтобы мыслью соглашаться с пророками, апостолами и вообще со всеми отцами Церкви, через которых, несомненно, Дух Святый глаголал о Боге и тварях. И напротив, то, о чем Дух Святой умолчал, но что было открыто людьми, бесполезно для спасения души, даже если и истинно; ибо учение Святого Духа не пропускает ничего полезного».
Знание о границах Церкви относится ко спасению, и дано через Откровение, а не рационально открыто людьми; новое знание об этом должно быть также. Положительное или отрицательное отношение к любому культу имеет прямое отношение к цели религии, а потому, то, что об этом в Писании, должно приниматься как вероучительная истина – я говорю о Православии в конкретно-исторических формах.

не пророчество о будущем,

Мы сошлись http://intertraditionale.banned/ucp.php … amp;p=2161 http://www.arthania.ru/content/etapy-tr … akhontrepy на том, что «радикальный субъект» - пророк. Он не связывает себя нормами какой-то одной религии, поскольку превосходит всех, но странно, как эти нормы включают неизменность догматов и канонов, почему канонисты не додумались, что в будущем станет многое ясно из того, что не могло быть ясно ранее: кажется, логичнее предположить, что это экзотерика; Дугин и пишет, что догматическое богословие изобретение креационистов… Я всего лишь уточнил, что в парадигме Соборов самостоятельное толкование Писания безусловно предосудительно, «согласие отцов» это догмат, и разномыслия на тему язычества не наблюдается.
Если удалось показать, что метод интегрального традиционализма с этим методом несовместим, с меня довольно, а как суть того и другого - дело иное и личное.
Самое интересное, что Византийским и Итальянским гуманистам не НАКАНУНЕ КОНЦА стала ясна идея интегрального традиционализма, а в эпоху великих богословов. Палама критиковал Варлаама в том, что он вводит авторитет Греческих философов, и тем самым, «истина через всё является единой", а мы об этом и говорим: сама по себе теория единства с античной традицией дискредитировалась. Выходит, в гуманизме главное-то уже было. Это Варлаам считал, что “мудрость богословия и философия мирских наук (читай Греческая философия) стремятся к одной цели”, и утверждал, что “восхваляет самопремудрость, идею истинного знания, которое едино”. Гуманисты были корнем и. традиционализма, так Дугин считает, и он исторически прав, а победа Афона нанесла им наибольший урон в Византии. углублённое изучение античности там никогда не прерывалось. 
Что касается Плифона, его участие в Флорентийском соборе не противоречит тому, что он неоязычник.

А что за второй философ такой? Юрий Стефанов? Артур Медведев? Юрий Соловьев? Может быть, сам Микушевич?

А. Медведев был ближе к Генону, но в ВГ есть другой автор, к-й пишет иначе, Александр Преображенский. Юрий Стефанов, Микушевич, это интересно в любом случае, но Ю. Стефанов мистический анархист, а Микушевича я не так хорошо знаю. Сейчас вот ещё не дочитал Мартынова… 
Имел ввиду, кого чаще вспоминаю, Лосева, он специально и тщательно подчёркивал, что единство античной и средневековой культуры диалектическое, а в общем, по содержанию и жизненному смыслу, этого нет. Т. е. если сравнивать с позднейшим, то да, а так нет. Так он говорит, правильно ли, неправильно…

Отредактировано Иван Чёрный (2014-06-07 06:35:25)

0

19

то, о чем Дух Святой умолчал, но что было открыто людьми, бесполезно для спасения души, даже если и истинно;

Вот из этого и будем исходить. Многие истинные знания об окружающем мире, включая физические, химические, астрономические, но также и знания сакральнжых наук о тех же "духах места", "серых ангелах" и проч., не имеют прямого отношения к спасению души, по каковой причине Писание не является учебником физики и биологии и не руководством по обращению с лешими и кентаврами, а в Предании вся эта тематика, от естественных наук до элементалов, отражена в небольшой степени и фрагментарно (как правило, в Предание включается то, что поучительно: физика и география рассматриваются с точки зрения премудрости Творца, кентавры и драконы упоминаются в связи с житиями святых, т.е. упоминания в душеспасительном контексте). По Ап. Павлу, любые знания без любви не имеют ценности для спасения. Крайний александризм Оригена, доходившего до того, что спасутся только те, кто выдержит посмертный интеллектуальный экзамен по знанию содержания вероучения (см. у Флоровского, кажется), был отвергнут Церковью.
Но нет запрета на все эти знания, естественные и не очень естественные. Церковь не запрещает человеку исследовать физику, химию или элементалов, если он верен Церкви и печется о спасении души.
Что же касается алхимии, которая должна обеспечить вечную жизнь и тем самым спасение души, то это отдельный вопрос об эзотеризме, вряд ли стоит судить его с позиций экзотеризма.

Да, и все эти византийские гуманисты 14-15 вв. бесконечно далеки как от традиционализма Генона и Эволы, так и от традиционализма Дугина. Они завершают линию языческого неоплатонизма Прокла, Юлиана, Ямвлиха и т.п., традиционализм же 19-20 вв., начиная от де Местра, питается христианским корнем, даже если потом где-то и уклоняется в исламский неоплатонизм (Генон, Шюон, Мутти). В этой связи интересен вопрос о современных православных традиционалистах в Англии. Как Вы их оцените? Они подчиняются Константинопольскому патриархату, чтят Каллиста (Уэра), опираются на византийскую традицию, но заимствуют многие учения у мусульман Шюона и Генона, а также считают богословским авторитетом К.С. Льюиса, выискивая у него общее со Св. Отцами.

0

20

Что касается Лосева, то он с ранних до поздних работ неустанно подчеркивал в первую очередь ОБЩЕЕ в античной и средневековой картине космоса в противовес новоевропейской (и здесь - см. соседнюю тему на этом форуме о книге Льюиса "Отброшенный образ"), а во вторую очередь - ту РАЗНИЦУ между античностью и средневековьем, что античности вплоть до неоплатонизма было чуждо понятие о личности и личном лике, в остальном же космология схожа (и здесь см. опять же Льюиса "Пока мы лиц не обрели").

Другое дело, что когда Льюис в последние годы жизни дважды съездил в Грецию (одновременно с Хайдеггером, кстати, но они там не пересеклись), то писал, с одной стороны, что "смотрит на Христа sub speciae Apollonis", а с другой стороны, что "в отсутствие Христа рядом с Дионисом лучше не находиться".

Мышление Хайдеггера, к слову, уже в юности было отравлено общим новоевропейским фоном, отсюда его характерно протестантско-кантовские закосы про "автономность философии", его скандальный отказ от католических таинств ради плотских утех (при том, что себя он считал всю жизнь всё же членом католической церкви и был отпет). Неудивительно, что в 1945 г. Хайдеггер писал о русской религиозной философии, что ее архаичное мышление непостижимо для европейцев Нового времени. В этом смысле Лосев, безусловно, был поврежден Модерном намного меньше, чем Хайдеггер. Но и Льюис - меньше, чем Хайдеггер.

0

21

Далее.

Собственно, на чем делают акцент и Льюис, и Генон, и вообще интегральный традиционализм.
На тезисе "До наступления Модерна традиции противостояли друг другу, на фоне же Модерна видно, насколько все они похожи и схожи".
Какие отсюда могут следовать выводы?
1. Гиперэкуменический традиционализм, версия А: утверждает абсолютную равноценность всех традиций. В определенной мере к нему приближались Элиаде, Кумарасвами, Буркхардт, хотя здесь нужны оговорки.
2. Гиперэкуменический традиционализм, версия Б: утверждает, что есть некий эталон Традиции (либо исторически никогда не существовавший, либо существовавший в древнейшие времена), по сравнению с которым отдельные традиции либо ближе, либо дальше отстоят от него. Одни при этом считают наиболее близкими к примордиальной традициями индийскую (Генон-теоретик), другие - индоевропейскую "языческую" (поздний Эвола, Ален Бенуа) и т.п.
3. Исламский традиционализм: утверждает, что Ислам - последняя и лучшая из Традиций, последняя печать от Всевышнего не череду более ранних традиций, что эзотерический Ислам наиболее полно совпадает с Абсолютной Традицией, а остальные традиции были предвосхищением исламской. Сюда можно отнести Генона-практика, Шюона, Мутти.
4. Христианский традиционализм. Он исходит из того, что полнее всего примордиальная (до падения Адама и даже до падения сатаны) Традиция воплотилась с вочеловечением Господа в христианстве. Все остальные традиции ранжируются по критерию, больше или меньше они схожи с христианством.
Естественно, что здесь возможны версии:
А) Православный традиционализм. Таков подход Флоренского, Эрна, Лосева, Карсавина, Микушевича, Стефанова. Сюда примыкаю и я.
Б) Католический традиционализм. Данте, де Местр, Ю. Мёзер, Новалис, поздние романтики, Шеллинг, Савиньи, Галлер, Адам Мюллер, Гвидо де Джорджио, Беллок, в Англии - Толкиен, Кристофер Доусон, Френсис Томпсон, Честертон. Из русских католический традиционализм представлял Вяч. Иванов. Его следует отличать от обычного католического социального консерватизма Бональда, Сисмонди, Морраса, Ивлина Во, кардинала Лефевра и др.
В) Англопротестантский традиционализм. Интересен тем, что настаивал не на абсолютности своей конфессии, а подчеркивал, как правило, общие черты с православием и католицизмом и делал упор на этом общем, позиционируя себя как общехристианский традиционализм. Драйден, кембриджские неоплатоники, поздние лейкисты, Рёскин, Макдональд, Кэрролл, Моррис, К.С. Льюис, Ч. Уильямс.
Г) Германо-протестантский традиционализм. Тяготеет к "ариохристианству", идеям "национальной германской церкви" и проч. Скандинавские, нидерландские, немецкие мистики. Ряд околонацистских фёлькиш-течений в период Третьего Рейха. Эта версия традиционализма зачастую впадает в арианскую ересь и тяготеет к растворению христианства в языческой символике. Сюда же относится Герман Вирт. В Скандинавии любопытен Кнут Гамсун и секта Квислинга. Лютеранско-арианское мышление этого течения повлияло на братьев Юнгеров, Хайдеггера и Шпенглера. Из них относительно ближе к традиционному христианству все-таки Юнгер. Судя по записям бесед и отдельных высказываний, на обывательском уровне пережеванные обрывки этого типа традиционализма исповедовал и сам Гитлер. Отпочковалась от этого течения и антропософия Штайнера.

0

22

Многие истинные знания об окружающем мире, включая и знания сакральных наук о тех же "духах места", "серых ангелах" и проч., не имеют прямого отношения к спасению души
Церковь не запрещает человеку исследовать физику, химию или элементалов, если он верен Церкви и печется о спасении души
.

Я признаю, что есть проблема элементалов, и полагаю, необходима стройная и глубокая теория, чтобы объяснить противоречия. Знания о потустороннем настраивают на духовный контакт с его обитателями, их легко принять не за тех, кем они себя выдают, как было и с великими святыми. Здесь та же тема об эзотерике. Трактовка этого понятия у Генона мне представляется убедительной (с незначительными поправками), но, кажется, у нас её не восприняли. 

Что же касается алхимии, которая должна обеспечить вечную жизнь и тем самым спасение души, то это отдельный вопрос об эзотеризме, вряд ли стоит судить его с позиций экзотеризма.

Конспектировал ресурс по алхимии, о к-м уже упоминал, как-нибудь пришлю заметки. Исходят из того, что приборы и материал нужны на влажном пути, а на сухом иногда ничего, кроме оккультной силы. У тех, кто там касается мировоззренческих сторон делания, чисто колдовское сознание.

Да, и все эти византийские гуманисты 14-15 вв. бесконечно далеки как от традиционализма Генона и Эволы, так и от традиционализма Дугина.

Но ведь сам Дугин, по крайней мере, и признал возрожденцев за предшественников (последний раз на конференции  Against-postmodern world), тех, кто впервые эксплицировал... 

Они подчиняются Константинопольскому патриархату, чтят Каллиста (Уэра), опираются на византийскую традицию, но заимствуют многие учения у мусульман Шюона и Генона, а также считают богословским авторитетом К.С. Льюиса, выискивая у него общее со Св. Отцами.

Как уже писал, я тоже принимаю нек-е учения Генона; по Англичанам впечатление сложное, но выскажусь, когда буду компетентнее… 

Что касается Лосева, то он с ранних до поздних работ неустанно подчеркивал в первую очередь ОБЩЕЕ в античной и средневековой картине космоса в противовес новоевропейской (и здесь - см. соседнюю тему на этом форуме о книге Льюиса "Отброшенный образ"), а во вторую очередь - ту РАЗНИЦУ между античностью и средневековьем, что античности вплоть до неоплатонизма было чуждо понятие о личности и личном лике

Давайте разберём хоть один его ключевой текст, где общее полагалось бы за основу. Я ведь выше почти дословно цитировал, а на эту тему у него читал почти всё. Надо сформулировать, что значит его античность в глубинной основе, а то мы по-разному понимаем. Боюсь, что Вы за отправную точку рассуждений берёте это общее, как то, с чего удобнее и естественнее начинать, тогда как и в литературе, и в пластике, и в музыке часто важнее всего «последний аккорд». Так с категориями «общее, идея», и «личность»: где же у него приоритет одного над другим? Это отклонено. Можно взять тексты, приведённые здесь http://intertraditionale.banned/viewtop … ;start=50, а потом сравнить со статьёй о Скрябине, или ДМ: http://www.arthania.ru/content/o-narodo … voi?page=1 . Думаю, что эти последние вещи самое неудобное для Вашей концепции. Таких подчёркиваний нет, его античность с двойным лицом. В той же статье о Скрябине с определённого ракурса, но обозначена и целая картина.

Вообще, тут вопрос о благодати, возможно ли, чтобы она (как основа, субстанция) совпадала со злом (привходящим, акцидентальным). Это здесь богословски меньше всего раскрыто. Остальное, что вижу в этих комментариях, кажется ясным и солидным. 

До наступления Модерна традиции противостояли друг другу, на фоне же Модерна видно, насколько все они похожи и схожи".

Я бы сказал: на фоне Модерна видно, что они принадлежат к одному типу. Похожим на чужих быть не хочется, можно восхищаться издали. Впрочем, иногда дикие племена явно демоничны и обнаруживают черты сходства и с постмодерном, но это исключим.

Отредактировано Иван Чёрный (2014-06-08 05:47:42)

0

23

Исходят из того, что приборы и материал нужны на влажном пути, а на сухом иногда ничего, кроме оккультной силы. У тех, кто там касается мировоззренческих сторон делания, чисто колдовское сознание.

Фомин и Карпец на основе личного опыта мне говорили совсем другое. Фомин также считает, что никакого сухого пути не существует, это обман в рукописях, есть только влажный путь.

Да, если Вы заметили, то в моей классификации традиционализма не упомянут АГД. Он сам на мой вопрос о традиционализме и христианстве (к этой дилемме он добавил еще хайдеггерианство, превратив ее в трилемму) сказал, что до сих пор не нашел решения и ответа. Что "Метафизика Благой Вести" была хорошим началом на пути поиска решения, но сейчас нужно решать проблему заново. Частично он делает это в новом пятитомнике, два первых тома которого вышли за последний месяц.

Лосев везде и всегда четко определял: сначала - "авторитарный" тип (антично-средневековый) в противопоставлении новым капиталистическому и социалистическому,  и только затем - противопоставление античного и христианско-средневекового внутри этого первого типа. Ничего особенного, в принципе, космологическая и философская культура-то в средневековье прямо продолжала античную.

Вообще, тут вопрос о благодати, возможно ли, чтобы она (как основа, субстанция) совпадала со злом (привходящим, акцидентальным). Это здесь богословски меньше всего раскрыто.
Конечно, не может. Но при чем здесь это?

0

24

Конечно, не может. Но при чем здесь это?

У меня сложилось впечатление, что интегральный традиционализм видит священную, благодатную, универсальную основу, к к-й примешивается духовность субверсивного порядка.

до сих пор не нашел решения и ответа

Да, это важное замечание, как и с Карпцом.

везде и всегда четко определял

Здесь придётся немного повториться, но ничего страшного, просто попробую показать, как я это читаю.Так вот, мне кажется, на это он ответил: "Их можно объединять логически, диалектически. Но как типы УСТРОЕНИЯ ЖИЗНИ, как социальные единицы они могут только анафематствовать и расстреливать друг друга".   

"не только социализм есть с точки зрения христианства сатанизм, но также и капитализм, ВСЁ язычество"
"демонизм в язычестве - НАЧАЛО религии и красоты, и верующие - в интимном союзе с ним".
"и античный платонизм, и античный неоплатонизм были В СВОЕЙ ГЛУБИННОЙ ОСНОВЕ все-таки язычеством".

"Только язычество может быть демонично, ибо только в язычестве обожествляется мир со всеми его несовершенствами и злобой. Демонизм есть обожествление твари и зла".
"язычество — прельщенность телом и тварью".

"Преследуя цели НАИБОЛЕЕ выразительной и специфической характеристики эллинского платонизма , я не могу пройти мимо соблазна сопоставить эти два ДО ПОСЛЕДНЕЙ ГЛУБИНЫ противоположных друг другу культурных типа, – эллинское язычество и византийское православие".

"Все эти культурные типы [Античность, Православие, Запад] для меня совершенно индивидуальны, оригинальны, внутренне законченны и друг с другом совершенно несовместимы".

"Платон НИ В КАКОЙ СТЕПЕНИ не соединим не только с христианством, но даже и с западноевропейским романтизмом.
Такова диалектика и того вида материализма, который есть язычество. … это такой идеализм, который по смыслу своему является подлинным и настоящим материализмом".

Теперь Ваш ответ:

"как только на их фоне мы посмотрим на мировоззрение Нового времени, Модерна - так все различия и проклятия померкнут и станут казаться несущественными по сравнению с антиплатоническим чудовищем Модерна, для которого Плотин и Ареопагит равно неприемлемы.. Об этом фактически говорил и Лосев - всеми своими трудами на протяжении всей жизни".

Когда Вы переходите от его теории, к тому, что он делает фактически – здесь Ваша интерпретация. Я предложил вернуться к текстам, и посмотреть, как он буквально строит концепцию, что берёт за основу, и нашёл следующее. Вот эти выражения - «до последней глубины», как я вижу, и отделяют его от и. традиционализма. Их я предложил обсудить. Как и «сатанизм». Как латинский язык понимает «сакральное» - «священное, культово обособленное, проклятое, относящееся к подземным богам», и коль скоро мы имеем дело с древним языком, и он сохраняет свою индивидуальность, мы не вправе менять смыслы. Как приспособить Л. к и. традиционализму, что там заложено, но не выражено, что он не понимал сам о себе, и какие тут м.б. варианты, дело другое.

Фомин также считает, что никакого сухого пути не существует

Он полностью уверен, что понял всё в алхимических режимах?

Отредактировано Иван Чёрный (2014-06-08 15:23:10)

0

25

По Лосеву.

"Их можно объединять логически, диалектически. Но как типы УСТРОЕНИЯ ЖИЗНИ, как социальные единицы они могут только анафематствовать и расстреливать друг друга".
Конечно! Но ведь сейчас уже не существует на практике ни древнегреческого социума, ни древнегерманского, ни древнеславянского. Но и православного социума не существует, а только отдельные православные в уже секуляризованном социуме. Поэтому расстреливать-то уже некого. А вот мыслить - есть о ком и о чем. Есть что логически объединять. Уже никто не причащается сомой, чтобы нам ее проклинать - остается только диалектически усматривать в той, старой соме, хаоме, прообраз Причастия и проч. и проч.

"Все эти культурные типы [Античность, Православие, Запад] для меня совершенно индивидуальны, оригинальны, внутренне законченны и друг с другом совершенно несовместимы".
"Платон НИ В КАКОЙ СТЕПЕНИ не соединим не только с христианством, но даже и с западноевропейским романтизмом.
Такова диалектика и того вида материализма, который есть язычество. … это такой идеализм, который по смыслу своему является подлинным и настоящим материализмом".

Подчеркивая различие типов и недопустимость модернизации (напр., приписывания Платону мыслей Плотина или романтиков), Лосев делает совершенно верно. Но верно он - в других местах - и находит общие черты культурных типов, сравнивая их попарно.
Да, кстати, про демонизм. Даймон у греков вовсе не тождествен бесу в христианстве, как и ангелу в христианстве. Ставить знак равенства между даймоном или римским гением и бесом (либо ангелом) - было бы недопустимой модернизацией.

В целом, да - я считаю, что в основных своих идеях Лосев куда более прав, чем Генон, Эвола и Элиаде, вместе взятые; другое дело, что они зато занимались исследованиями конкретных символов, религий, сюжетов, вот за это я их больше ценю.

Он полностью уверен, что понял всё в алхимических режимах?
Да. Он твердо пришел к выводу, что путь один. влажный, через кровь - "воду, которая не мочит рук".

P.S. Раз уж говорим о Византии и отношении к язычникам. В Интернете нашел книгу, можно скачать:

Иванов С. А. Византийское миссионерство: Можно ли сделать из «варвара» христианина? М.: Языки славянской культуры, 2003. – 376 с.

В чем состояли главные миссионерские достижения Византии? Современный человек ответил бы: в создании славянской азбуки и в крещении Руси. Между тем, ни один византийский источник IX в. ни словом не упоминает о Кирилле и Мефодии, точно так же как ни один грек, живший в X столетии, не оставил нам ни строки насчет крещения князя Владимира. Такое «молчание века» не может быть случайностью, тем более что оно сопровождает и многие другие миссионерские предприятия Византии: в Эфиопии, Аравии, Персии. Тут кроется некая фундаментальная особенность в восприятии средневековыми греками окружающего мира и самих себя. Раскрытию этой специфики и посвящена данная монография. В ней, впервые в мировой науке, прослежена история византийского миссионерства на всем ее тысячелетнем протяжении. Автор подробно рассматривает все христианизаторские предприятия греков, многие из которых до сих пор ускользали от внимания ученых.
Впервые греческая православная миссия рассмотрена с точки зрения не только "миссионируемого" (какую роль она сыграла в истории христианства в той или иной стране?), сколько миссионирующего (зачем нужно было византийцам обращать "варваров"?). Главный вопрос, на который автор ищет ответ: мог ли, в сознании византийца, "варвар" вообще стать христианином? Империя проиграла своим конфессиональным конкурентам мирное соперничество за Хорватию, Чехию, Боснию, Литву, Хазарию, Венгрию, Северный Кавказ – почему?

Источник: электронная библиотека Института славяноведения РАН

0

26

Уже никто не причащается сомой, чтобы нам ее проклинать - остается только диалектически усматривать в той, старой соме, хаоме, прообраз Причастия.

Диалектика Лосева не знает такой универсальной модели, как общее сущностное Ядро, и различная скорлупа, тело традиций, к-ю можно объединять, а можно разъединять. Если ему нужно показать общее, он его моделирует, если разницу, говорит о единичности, неделимости культур (на Ядро и периферии). У него это умозрительное Ядро разложимо, неиндивидуально, а вышеуказанные культуры неповторимы и органичны. Самобытны до «последней глубины», а Ядро, в зависимости от угла зрения, может быть, а может и не быть, как отдельные живые организмы могут объединяться по каким-то признакам, но не могут иметь одно сердце или голову. Тип «традиционное общество» есть, а самосущей основы для различных культур нет. Она не безусловна, а относительна. Это, как я понял, ставит его вне  и. традиционализма.               

О том иноверии, к-е осталось от древности, есть поучения позднейших отцов. Если сохранять эту линию, да, можно историю религии рассматривать как единую историю… А можно прибегать к нецерковной эзотерике, будучи уверенным в том, что Ядро одно.  Объединение не философское и логическое, а  УСТРОЕНИЯ ЖИЗНИ традиционных обществ.

Подчеркивая различие типов и недопустимость модернизации (напр., приписывания Платону мыслей Плотина или романтиков), Лосев делает совершенно верно. Но верно он - в других местах - и находит общие черты культурных типов, сравнивая их попарно.

Я именно это имел ввиду.

Даймон у греков вовсе не тождествен бесу в христианстве, как и ангелу в христианстве. Ставить знак равенства между даймоном или римским гением и бесом (либо ангелом) - было бы недопустимой модернизацией.

Да, но он, конечно, и не отождествляет. Элемент демонизма характеристика не отдельных образов мифологии, а системы как таковой.
Экзистенциально это желание познать ВСЁ.

В целом, да - я считаю, что в основных своих идеях Лосев куда более прав, чем Генон, Эвола и Элиаде, вместе взятые; другое дело, что они зато занимались исследованиями конкретных символов, религий, сюжетов, вот за это я их больше ценю.

Такие исследования актуальны и должны занять подобающее им место в образовании…

Да. Он твердо пришел к выводу, что путь один. влажный, через кровь - "воду, которая не мочит рук".

Кстати, те мистики знают про Фомина и Артанию.

Иванов С. А. Византийское миссионерство: Можно ли сделать из «варвара» христианина? М.: Языки славянской культуры, 2003. – 376 с.

Я  до 14-го не успею посмотреть, дописываю доклад.  Сейчас 12 стр. (будет 15-20).

Отредактировано Иван Чёрный (2014-06-09 03:32:54)

0

27

Кстати, те мистики знают про Фомина и Артанию.
Какие - те?

Я  до 14-го не успею посмотреть, дописываю доклад.
Ну я тоже еще не читал. Какой доклад пишете?

Я вот взял в библиотеке Тертуллиана почитать. Сразу начал с трактата "О язычестве". Он очень многое помогает прояснить в нашем разговоре о том, какое отношение к язычеству преобладало в раннем христианстве. Коротко говоря, греко-римско-египетское язычество воспринималось как искаженное и придуманное самими людьми, но хранящее слабые отголоски воспоминаний о Боге. Более того, сравнивая обряды и символы, даже такой жесткий ригорист, как Тертуллиан, находит много общего у язычников и христиан.

0

28

Самобытны до «последней глубины»,
А в последней глубине?

Еще раз: почему не воспринимать христианство как полноту истины, а все остальные традиции как вырезанные из нее частичные фигурные куски? Истина может быть только всеединой, всеохватывающей; неистинные религии - лишь часть всеединой Истины. Так видел Карсавин по сути, так видел Франк.

0

29

По общему правилу, некрещеные не спасаются. Спасаются только в исключительных случаях. Св. Предание документально фиксирует несколько таких случаев (напр., Дисмас, Траян, ср. также молитвы мч. Уару о некрещеных), а остальное отдает на неведомый нам суд Божий.

0

30

Собрание 20 июня? Я сомневаюсь, что смогу приехать в Москву в этот день. По всем вопросам обращайтесь к Инюшину, я ничего не контролирую, а только читаю монографии по 1 МВ пока.

Так разве я когда утверждал "единство в основах", уравнивая христианство даже с исламским эзотеризмом? Никогда! Я же не Генон и не Эвола, в конце концов.

0


Вы здесь » mahtalcar » О Традиции и традиционалистах » Инаугурационная речь К.С. Льюиса о Традиции и Модерне


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC